Андрей Посняков - Призрак Карфагена

Молодой человек не поверил своим глазам, увидев вышитых на плаще золотых львов — герб Нижней Нормандии! Герб! И шелк, парашютный шелк. Так это же параплан!

Параплан! Точнее — его часть.

Вот так штука! Выходит, тот пропавший парашютист где-то здесь, в этой эпохе!

— Скажи-ка, друже, у кого ты купил этот плащ?

— У купцов из Остии. — Гислольд пожал плечами и улыбнулся. — Что, действительно славный плащ, хевдинг?

— Да уж, недешевый! А откуда ты знаешь, что те торговцы из Остии?

— Так они сами сказали.

— Они еще там?

— Нет, конечно, ушли. Сказали, им завтра поутру в путь.

Ага.

Саша задумался: значит, корабль этих торговцев тоже сейчас стоит где-то в гавани. Только попробуй его найди. Разве что заглянуть в портовые книги? Или…

Рассеянный взгляд хевдинга скользнул по бродившим по причалу матросам, торговцам, носильщикам. Двое мальчишек сидели совсем рядом, свесив в воду босые ноги, и что-то громко обсуждали, то и дело заливаясь хохотом.

— Эй, парни! — Свесившись с фальшборта, молодой человек щелкнул пальцами. — Хотите денарий?

Мальчишки заинтересованно переглянулись:

— Хотим два!

— Ловите пока один… Оп!

Маленький серебряный кружочек, описав крутую дугу, скрылся в ладони одного из парнишек.

— А второй? — тут же поинтересовался другой.

— А в рот тебе не плюнуть жеваной морковкой? — засмеялся хевдинг. — Второй заработать надо.

— Что делать-то?

— Знаете, где стоит судно из Остии?

— Ха! Из Остии! — Один из мальчишек ловко сплюнул через выбитый зуб. — Да тут таких много.

— То судно, что собирается утром отчалить. Гислольд, повернись-ка… Видите плащ?

— Ага… Красивый.

— Найдите, кто его продал, — они из Остии. Спросите, нет ли у них еще таких же и откуда они его взяли. Очень уж необычный плащ. Мне понравился, хочу купить. Ну, что встали? Бегите! Или не хотите заработать денарий?

— Хотим! Остия. Красный с золотыми львами плащ. Найдем! Спросим! Узнаем!

Парни засмеялись и сверкнули пятками. Только этих сорванцов и видели!

— О мой вождь! — торжественно произнес Гислольд.

— Только не говори, что хочешь подарить плащ. — Александр со смехом замахал, руками. — Спасибо, конечно, но… Не в плаще тут дело, друг мой!

— Не в плаще? — Юноша похлопал ресницами. — А в чем же?

Саше очень хотелось сказать: «Будешь много знать, скоро состаришься», но он сдержался, сделал над собой усилие, дабы не обижать почем зря верного своего человека.

— Носи спокойно свой плащ, дружище!

~~~

Мальчишки вернулись через час, они, судя по довольным рожицам, что-то узнали. Вахтенный Фредегар позвал на палубу хевдинга.

— Эй, уважаемый! Давай наш денарий.

Саша лишь хохотнул: гляньте, люди добрые, на ходу подметки режут! Денарий им подавай, неизвестно еще, за что.

— Как за что? Мы же узнали. У купцов один такой плащ и был, со львами. А вот без львов еще парочка плащей осталась — из той же ткани, красненьких, блестящих, крепких. Так что если ты, господин, пожелаешь…

— А откуда у них эти плащи, сказали?

— Говорят, купили на римском форуме ткань, разрезали, прошили. Случайно такую ткань взяли, какой-то потерянный незнакомец продавал, они б еще сторговали, да больше этого продавца так и не видели.

— Как-как ты сказал? — быстро уточнил Александр. — Как они продавца называли? Потерянный?

— Именно так, господин! Говорят, ходил косматый, оборванный, тощий, и взгляд как у сумасшедшего. Словно потерялся.

Кинув пацанам денежку, хевдинг в задумчивости закусил губу: а ведь точно — потерялся. Вернее сказать, затерялся. В бескрайних глубинах хроноса!

Что ж, вполне можно понять бедолагу. Саша вспомнил себя, Катю, профессора. Что может ощущать современный человек, вдруг оказавшись здесь, в этой жуткой эпохе? Не сразу, а через какое-то время, для каждого разное, когда первый шок пройдет, когда вера в невероятность происходящего сменится наконец осознанием всего безмерного ужаса правды. Именно такое ощущение и будет — потерянности.

Саша и сам-то первое время ходил словно пыльным мешком ударенный. Правда, удар смягчила необходимость что-то предпринимать для выживания.

Он, Александр Иванович Петров, выжил. Выжили Катя, профессор, Луи с Нгоно. И похоже, это все из многих десятков нелегальных иммигрантов, вытолкнутых в сию эпоху злой прихотью военных. Любой современный человек, будь он хоть самый крутой боец, боксер или десантник, неизбежно найдет в прошлом свою скорую гибель. И лишь необыкновенное везение может ее ненадолго отсрочить. Или чрезвычайно сильная воля. Как у Кати. Господи, милая…

Можно представить, что происходило в голове этого несчастного парапланериста, вдруг осознавшего — или до конца еще не осознавшего? — куда именно он угодил. Абсолютно чужой мир, чужие люди. Не просто чужие — чуждые, как инопланетяне! Иначе выглядящие, ведущие совершенно иной образ жизни и, самое главное, иначе мыслящие, воспринимающие и объясняющие мир совершенно иначе.

Для человека двадцать первого века здесь нет абсолютно ничего привычного. А это страшно, когда исчезают привычный комфорт, привычный режим, привычные маршруты. Страшно, даже когда все это исчезает временно и ты точно знаешь, что вскоре все опять вернется.

Почему молодые люди боятся служить в армии? Не только из-за дедовщины и прочего… Боятся, что пускай ненадолго, но исчезнет окружающий их знакомый мир. Кстати, жители небольших городков и сел, успевшие пожить сами по себе, привыкают к таким изменениям куда легче, нежели избалованные горожане, чей мир со школы — с детского сада даже — по мере взросления практически не менялся.

А тут вдруг — такое! И что значит для человека осознать, что его мир рухнул, исчез во мраке времен, словно морок? Исчез, чтобы никогда больше не вернуться! Станешь тут потерянным. Запросто можно с катушек съехать.

Современный городской человек привык, что власти и общество заботятся о нем, всячески оберегают: права человека, свободы и прочий там гуманизм.

А в раннем Средневековье ничего подобного нет! Жизнь человеческая стоит полушку, и права — только у сильного, а в одиночку или без покровительства не то что ничего не добиться, но и просто не выжить. Привычная грязь, отсутствие даже подобия гигиены и комфорта. И образ мыслей совершенно другой, не похожий на тот, к какому привык человек века двадцатого.