Сергей Арсеньев - Пионер Советского Союза

Но закончить статью хочется, всё же, на оптимистической ноте. Дорогие читатели, давайте вместе порадуемся тому, как счастливо всё закончилось для девочки Светы!

Освободив её из застенков, сотрудники органов опёки сразу определили девочку в больницу, так как её здоровье было сильно подорвано длительным проживанием в непереносимых условиях. В больнице добрые и заботливые врачи отмыли, досыта накормили Свету, а затем и вылечили все её многочисленные хвори. Девочку уже хотели выписывать в один из столичных детских домов, как случилось чудо. Мама! Свету нашла новая мама!

Добрая, отзывчивая женщина по имени Занира пожалела несчастную Свету и изъявила желание удочерить бедняжку. Теперь у Светы есть новая, настоящая, заботливая мама и новый, большой и просторный дом. А ещё Свете по наследству полагается и оставшаяся от её спившейся бабушки однокомнатная квартира. Новая Светина мама, на правах приёмной матери, пообещала выгодно продать эту квартиру, а деньги использовать на обучение Светы.

Света уже крепко подружилась со своей новой мамой, называет её по имени и говорит ей «ты». Посмотрите на фотографию, дорогие читатели. Она сделана всего через неделю после того, как Света обрела новую маму. Видите, какое счастливое улыбающееся лицо у Светы? Теперь она совсем не похожа на ту замарашку, которую спасли от её биологической матери-пьяницы. В новом доме Света буквально расцвела, как прекрасный цветок.

Не приходится сомневаться в том, что с такой мамой Света теперь не будет ни в чём нуждаться, со временем получит самое блестящее образование и в будущем будет успешной, уверенной в себе и счастливой женщиной. Счастья тебе, девочка Света!..

Фотография в газете тоже была напечатана. И Света вот ничуточки не удивилась, когда в улыбавшейся девчонке узнала саму себя. Это была та самая фотография у дерева, которую женщина в пушистой шубе сделала, когда Света покупала пять битых яиц. Как же давно, как невероятно давно это было. С тех пор прошла уже вечность. Целых два месяца…

— … А по-моему, это просто глупо, — упрямо говорю я профессору. — Четыреста тысяч за какой-то раскрашенный клочок бумаги! Четыреста!!

— Ты не коллекционер, Лена. Тебе не понять.

— Я не дура. Зачем она понадобиться-то может? Нет, понятно, коллекцию собирать — это интересно, познавательно. Но не за такие же бабки! А этот полоумный ещё и чуть не подпрыгивал от радости, когда деньги отдавал, и убежал потом так, будто боялся, что мы передумаем.

— Думаю, мы продешевили, Лена. Я не специалист в этом, но когда мне ту марку передавали, то консультант утверждал, будто её цена ориентировочно десять-пятнадцать тысяч рейхсмарок, смотря где продавать. А почтовые марки — это такая вещь, которая никогда не дешевеет со временем, марки могут только расти в цене. Разумеется, если их правильно хранить.

— С ума сойти! У вас, значит, тоже есть похожие слабоумные, которые тратят огромные суммы на всякий бесполезный хлам?

— С их точки зрения это не хлам, хотя я сам склонен с тобой согласиться, Лена. Практическая польза от этой марки равна нулю.

Идущий рядом со мной Руди что-то тихонько пробормотал по-немецки.

— Чего он говорит? — спрашиваю я профессора.

— Рудольф… эээ… удивляется контрастам вашей столицы.

— Понимаю.

Угу, собственно, можно было и не спрашивать. Какого зверя немцы называют «швайн» я и сама прекрасно знаю, уж настолько-то их язык мне понятен. Если же учесть, что данное слово прозвучало из уст Руди в середине фразы, которую он произнёс как раз в тот момент, когда мы проходили мимо копавшегося в мусорном контейнере бомжа… Словом, два и два сложить не трудно. Ясно, как именно «восторгается» Руди.

Мне, конечно, неприятно было, но что тут поделаешь-то? Прогуляться по московским дворам и не встретить роющегося в помойке бомжа — это фантастика. Если только ночью гулять, но сейчас-то обязательно встретится. Мы привыкли к ним, даже уж и не замечаем, вроде как ворона там или кошка копается, а немцам, наверное, в диковинку такое. Чтобы москвич бомжа около помойки заметил, тот уж каким-то совершенно выдающимся должен быть. Либо вообще не должен быть бомжом. Да нет, я не запуталась, к сожалению, я не запуталась.

Думаю, она стесняется того, что делает, так как в светлое время суток я её там не видела ни разу. Но вот если я где-то задерживалась и возвращалась домой затемно (мама в таких случаях названивала мне по мобильнику чуть не каждые десять минут, и не дай бог тому разрядиться — скандал дома обеспечен!), то не раз её замечала. Она всегда старалась встать так, чтобы находиться в тени, чтобы свет от фонаря не освещал её, но не всегда это было возможно. Пожилая женщина. Скорее, даже бабушка. Ей лет семьдесят, наверное, было. И вот она-то совершенно точно никаким бомжом не являлась, аккуратная чистенькая старушка, с палочкой ходит. Я её и в универсаме видела, и просто на улице, наверняка где-то неподалёку живёт. А по вечерам, как стемнеет, она ходит рыться в мусорном контейнере. Вот именно потому, что она не бомж опустившийся, а нормальный человек, потому я её и замечала. Смотреть на такое было очень неприятно, но… что я сделать-то могу? Денег ей дать? А возьмёт ли она? Да и нет у меня денег. То есть, не было, а теперь вот есть. Много есть, даже очень много.

Марки с моей помощью профессор продал. Конечно, гораздо выгоднее было бы не продавать их, а сдать на реализацию, но тогда, во-первых, нужно было ждать пока продадут, а, во-вторых, документы показывать. Так что мы просто продали эти марки, думаю, что где-то за полцены, если не дешевле. За три альбома марок всего профессору дали двести двадцать тысяч рублей. Только одну марку не стали у нас брать, она не в альбоме была даже, а в особом, специально под неё сделанном, стеклянном контейнере.

Да ну. Марка как марка, английская, совсем некрупная и даже невзрачная. Там какой-то жёлтый попугай на зелёном фоне нарисован. Но профессор сказал, что это редкость. Что точно такие же марки, с таким же попугаем, но не на зелёном, а на голубом фоне — никакая не редкость и почти ничего не стоят. А вот если фон у марки не голубой, а зелёный, то марка резко вырастает в цене, с зелёным фоном их было напечатано очень мало.

Не, эти филателисты точно на голову больные. Вот скажите, ну какая разница, голубой фон у попугая или зелёный? Да мне не сказали бы — я бы и не заметила. В магазине же мужик какой-то тёрся около прилавка, увидел, что жёлтого попугая у профессора не берут, и сразу спросил, сколько мы за эту нарисованную недокурицу хотим. А профессор ляпнул: «Четыреста». Так мужик прямо затрясся, кажется, мы точно продешевили.