Андрей Посняков - Демоны крови

— И вот еще про наркотики… Тут у нас один, на красно-белом «мерседесе» ездит, старинном… анашу продает, гад! В запасном колесе ее прячет. Записали? Да-да… Коробкин меня зовут, Степан Иваныч…

Быстренько повесив трубку, Миша откашлялся и, пройдя к оставленному аж за клубом «уазику», поехал на шиномонтажку. Управился быстро: отвез колеса Михалычу, затем вызвонил Максима Гордеева, встретился с ним за клубом, передал письмо:

— Мало ли, я задержусь где, а в гости ко мне приятель приедет. Ты его знаешь — Вася Ганзеев из Питера. Письмецо передай. Сначала и сам прочти, вот прямо сейчас и прочти, чего непонятно — спросишь.

Вытащив записку из конверта, подросток зашевелил губами:

— Не, все понятно. Кумовкина проверить, «Гермес» этот подозрительный… А что за мужик-то на «мерсе»?

— Да черт его знает… — Михаил пожал плечами. — Не нравится мне этот пижон. Ты вот что, Максюта, ежели увидишь, держись-ка от него подальше.

Ратников тут же закрыл рот, сообразив, что сморозил глупость. Уж теперь-то Максик точно «подальше» держатся не будет! Ладно, чего уж.

— Слышь, Макс, у тебя здесь Интернет есть?

— Нету. Я хотел ноутбук взять, да мама…

— Понятно…

— Здесь в библиотеке есть и на почте, только на почте плохой, и все время занято.

— Ясно. Значит, в библиотеке… — Ратников неожиданно улыбнулся. — Вот что, Максюта… У твоей тетушки на чердаке никакого старого хламу нет? Ну, там старые грампластинки, патефон и все такое прочее?

— Самовар есть! — охотно отозвался парнишка. — Старинный, с медалями.

Ратников хмыкнул:

— Ну, самовар — это слишком! А, скажем, старая полевая сумка, ручка с чернильным пером, те же пластинки…

— Спрошу, — серьезно кивнул Максим. — У меня здесь друзей много. Позвоню, как отыщу что-нибудь… — подросток вдруг задумался, улыбнулся. — Знаете что, дядя Миша? Вы еще у Горелухина спросите, приятеля вашего, у него на чердаке хламу-у-у… Племянник евонный рассказывал…

— Не «евонный», а «его», — наставительно поправил Миша. — Ну ищи, Пинкертон. А я — в библиотеку.

— Живут же некоторые! — подросток дурашливо ухмыльнулся. — По библиотекам ходят…

Библиотека располагалась рядом, в клубе — обитая железом дверь, решетки на окнах — первый этаж, как же! Книги-то, они никому не нужны, но вот компьютер…

Библиотекарша — пожилая, в круглых очках, дама в длинном темно-сером платье и с прической «мелкий бес» (видно, бывшая учительница) визиту Ратникова не удивилась:

— Интернет? Да-да, пожалуйста, сейчас включу… А вы у нас записаны?

Миша виновато развел руками:

— Да, к стыду своему — нет.

— А тогда записаться нужно. Паспорт у вас имеется?

— Только права.

— Давайте. А данные паспорта вы мне позже скажете, можете по телефону даже.

— Отлично! Тогда, может быть, вы мне кое-что подскажете, — Михаил светски улыбнулся, — по части художников.

— Художников? — библиотекарша оторвалась от формуляра и, приподняв рукою очки, радостно округлила глаза. — А кто вас интересует? Кто-то конкретно?

— Ну… — замялся Миша. — Скорее — стиль…

— Классицизм, реализм, импрессионизм?

— Гм… Наверное — этот последний. Знаете, такой вот портрет… — Ратников прикрыл глаза, стараясь припомнить как можно более точно. — Такой серо-бело-коричневый… Скрипач напротив окна. Такой стилизованный, с круглой, как шар, головой, прямоугольными ногами…

— Гм-гм… Наверное, кто-то из кубистов. Впрочем, я посмотрю — вы пока вот проходите к компьютеру. Сейчас я включу… Ага…

Настроив «Мегафон-Интернет», библиотекарша исчезла за полками. Пришли какие-то умные детишки. Затихли, ушли.

Михаил пробежался по клавишам: Эстония, история развития… Вот!

Выборы в учредительное собрание, земельная реформа… 1919 год — это, пожалуй, не то… Ага! 1934 год. Константин Пятс занял пост премьер-министра… И портрет! Тот самый мужик! Нет, не скрипач, другой — с квадратным подбородком, угрюмый… Совершил государственный переворот совместно с Йоханом Лайдонером, запретив «Лигу ветеранов» (вапсы). Запрещены все партии, кроме правящей — Исамаалийт — «Союз Отечества». Начавшийся период назвали «эпохой безмолвия» — авторитарное правление триумвирата: Пятс (президент), Лайдонер, Ээнпалу. 1 января 1938 года — Конституция. Эстония — президентская республика. Парламент не собирался. Ограничение прав и свобод, нищета, батрачество, лагеря принудительного труда для безработных…

Пожалуй, и все… Ага, карта. Этот райончик, где остров… уезд Тартумаа… Нет! Рядом — Йыгевамаа.

Вот теперь все. Остальную беллетристику читать некогда.

— Молодой человек!

Ратников быстро оглянулся.

— Кажется, я нашла то, о чем вы спрашивали… Вот, взгляните.

Встав, Михаил посмотрел на репродукцию в открытой на нужной странице книге…

Он! Анри Матисс, «Скрипач у окна»!

— А еще что-нибудь подобное? И желательно из того же периода.

— Подобное? — библиотекарша задумалась. — Пожалуй, Пикассо, Брак, быть может, Кандинский, Шагал…

— А у вас репродукции есть?

— Разве что-то в энциклопедиях по искусству… Вы подождите.

«Матисс, „Розовая Обнаженная“, „Одалиска“ — аккуратно записал в блокнотик Ратников. — Жорж Брак, „Дома в Эстоке“, Пикассо, „Женщины, бегущие по пляжу“»…

Все это он потом, вечером, аккуратно переписал дома на вырванный из старой тетради листок. Написал пером, чернилами — их подогнал Максик. И еще — старые заезженные пластинки, целую кучу… И у Горелухина (с чердака) Михаил взял пластинки… и патефон! Красивый, обитый красным панбархатом, выпуска завода имени Молотова! С запасными иглами! Пружину, правда, пришлось заменить — и теперь все работало.

А какие пластинки были! Миша специально старался выбрать немецкие (впрочем, уж какие попались) — оркестры Роберта Ренара, Марека Вебера, Оскара Йоста, Барнабаса фон Гечи…

Завел пружину, поставил танго «Женщина и розы» танц-оркестра Роберта Ренара. За этой пластинкой последовали и другие — Миша слушал, старательно запоминая мудреные названия и простенькие мелодии. Заслушался «Мою старую клячу» Оскара Йоста, уронил кляксу, пришлось переписывать:

«Матисс, „Одалиска“, Величко, Л-д, Б-р Профсоюзов, 14–17 — 500 р., Жорж Брак, „Дома в Эстоке“, Л-д, Иванеев, Зверинская 21–24 — 750 р., Модильяни, три эскиза, Моск. обл. Аникеева…»

Закончив писать, дождался, когда чернила высохнут и, аккуратно свернув листок вчетверо, убрал в портсигар — старинный, но, увы, не серебряный, тоже изысканный где-то Максом. А вот черные сатиновые трусы до колен Миша сам прикупил на почте — там торговали всем!