Олег Герантиди - На чужой территории
На площадь выехали пять пикапов, дорогу которым расчистила толпа во время шествия к площади. В их кузовах — крупнокалиберные пулеметы, увешанные листами брони, любимое детище Чернышкова и Родригеса — тачанка по-южноамерикански. Пулеметчики поверх бронированных кабин начали обстрел окон дворца, подавляя саму мысль о том, что можно высунуться и что-то сделать. Крупнокалиберные пули ливнем хлестали по окнам, вздымая пыль, руша в залах штукатурку, вынося окна вместе с рамами. Свинцовый град разметал мешки с песком и загнал гвардейцев, тех, кому посчастливилось остаться в живых, под прикрытие стен дворца. Следом за ними пространство перед дворцом преодолели спецназовцы и начали проникать в сам дворец. Через минуту над дворцом появился вертолет, известный в народе как «Борт №1», по аналогии с американским президентским самолетом. Всем стало ясно, что Стресснер не выдержал и решил бежать, что, собственно, не входило в планы восставших. У Александра появилась мысль о том, что вертолет можно сбить с диктатором на борту, но, здраво рассудив, что случайности никому не нужны, он дал пулеметчикам команду сбить его прямо сейчас. Что и было сделано с первой очереди. Пронзенная длинным огненным снопом машина, вращаясь вокруг своей оси, упала за дворцом, похоронив под собой какое-то административное здание. На площади же творился хаос. Люди, раненые и просто прячущиеся от пуль, щелкавших по мостовой, кричали, пытались отползти в сторону или под прикрытие ограды. Вжимались в землю, прятались друг за друга. Но были и другие, те, которых расстрел собственного народа подвиг на решительные действия. Они, вооруженные чем попало, примкнули к спецназовцам и ринулись на штурм, и потери этих смельчаков были куда меньше, чем потери тех, кто просто пытался выжить.
Через пару минут из подвала на первый этаж, в тыл гвардейцам, вышли диверсанты Маккормика и начали зачистку. Гвардейцы оказались между двух огней, многие попытались, сложив оружие, сдаться в плен, но в горячке боя никто не заботился о сохранении их жизни. Охрана, из тех, кого не зажали на первом этаже, переместилась на второй и начала организовывать оборону на лестничных пролетах. Вниз полетели гранаты, но им в ответ ударили ручные гранатометы, выбив всякое желание сопротивляться. По людям на улице уже никто не стрелял, и Чернышков отдал приказ вывести на площадь машины «Скорой помощи». Постепенно бой затих, и спецназ начал зачистку помещений на третьем этаже. Тело Стресснера вытащили, словно охотничий трофей, и бросили на ступенях дворца. Радостные спецназовцы-парагвайцы еще долго стреляли в воздух.
Семейку Стресснера Маккормик вывел по тоннелю, где ее приветливо встретили «кто надо» и, посадив в машину, бережно увезли «куда надо». Интересно ведь, в каких банках и на каких счетах лежат денежки, уворованные у парагвайского народа.
Весть о победе революции и о свержении ненавистного диктатора мгновенно разнеслась по столице, стране и по всему миру. Первыми на это отреагировали США, объявив революцию незаконной, недемократичной и заявив, что они ни при каких обстоятельствах не признают итоги выборов, которые обещают социалисты. В ответ толпа, гораздо большая, чем была на площади Свободы, пошла громить американское посольство, и теперь-то полиция показала, на что она способна. Шутить с посольством сверхдержавы никому не позволено. Тогда «революционеры» разгромили посольство Великобритании, распугав персонал и похитив совершенно секретные документы. Профессионализм погромщиков поразил видавших виды дипломатов, ведь даже позолоченные индийские статуэтки не унесли, зачем кому-то нужны архивы разведслужбы. Ответ на этот вопрос мог бы дать Бонд, Джон Бонд, но он куда-то запропастился. Одновременно громили усадьбы и особняки богатеев, мяли их мягких курочек, возили тачками и таскали охапками шмотки и утварь. Но как только погромщики сунулись на заводы, принадлежащие Родригесу, им довольно внятно объяснили, что это имущество ни при каких обстоятельствах не может быть повреждено и даже осмотрено на предмет наличия там контрреволюционеров. Что характерно, до всех дошло, и не было случая, чтобы кто-то чего-то не понял. Из тюрем выпустили всех политзаключенных. Уголовникам, которые хотели выдать себя за таковых, так дали по башке, что мало не показалось. Всем преступникам внятно объяснили, что революция вводит свою, революционную законность. Участие в бандах, а, тем более в мафии — преступление не только перед народом, но и перед Революцией. Поэтому за уголовные преступления не только никого прощать не будут, но и наказывать станут очень сильно, до смерти.
К вечеру стало известно, что вождь социал-демократов, возглавляющий сейчас Народно-освободительную армию, Мануэль да Сильва вскоре прилетит из Чако в столицу и примет на себя ответственность за формирование переходного правительства. До этого времени полиции и отрядам местной самообороны приказано поддерживать революционный порядок, не допускать случаев насилия на улицах. Как. жаль, что об этом уже не смогут узнать те. кого грабили по особнякам и на ком рвали одежду подонки, примазавшиеся к восстанию. Мельком прошла информация о том, что во время перелета да Сильва потерпел катастрофу один из сопровождавших его вертолетов.
Армия выдержала паузу, а потом, устами начальника генштаба, заявила, что она поддерживает преобразования, которые начались в стране. Намек был понят, и со столичного небосклона исчезли инверсионные следы иностранных самолетов. Постепенно ситуация приходила в норму, успокаивались страсти, примерялись обновки, расставлялась новая мебель. Переставали плакать те, кто потерял близких людей и невинность. Страна осторожно переходила к новой жизни.
Вертолеты строем «пеленг» шли над джунглями. Впереди два юрких немецких вертолета-истребителя, вооруженные авиапушками и крупнокалиберными пулеметами для воздушного боя и украшенные желтыми звездами на красном фоне. За ними — милевские «четверки». Один из них — личный вертолет Родригеса, в отличие от военных, в комфортном гражданском исполнении. В нем-то и летел к вершинам власти будущий вождь парагвайского народа. Да Сильва настолько вжился в роль народного защитника, что позволял себе взбрыкивать на самого Родригеса, а ведь всего пару месяцев назад просто кормился у него с рук. Сейчас перед Хорхе стоял совсем другой да Сильва, с распрямленной спиной, с гордым видом, и даже немногие слова свои произносил через губу. Хорхе сначала покоробило подобное отношение, причем началось это еще в лагере, и Родригес решил, что это связано с демонстрацией да Сильва своей значимости перед революционными массами. Он не мог поверить, что это — истинное лицо «вождя». Стало быть, Фил не ошибался, характеризуя его как личность, абсолютно несовместимую с постом руководителя государства. Что ж, решил он для себя, присмотримся поближе к Мануэлю да Сильве.