Сталь и хлопок - Руслан Мухич

Отшутиться? Рискованно вдвойне — фарс на серьёзной ноте оскорбления выглядит ещё унизительнее, чем прямой ответ, будто ты не принимаешь всерьёз собственную вину.

Я чувствовал, как молчание вокруг нас становится плотным, почти осязаемым, как духота перед грозой, и понимал одно совершенно отчётливо: что бы я ни сказал в следующие три секунды, оно определит не только этот вечер, но и то, кем меня будут считать в Саванне до конца моих дней здесь.

Секунды раздумий кончились. Я почувствовал, как лицо само собой складывается в вежливую, чуть скучающую полуулыбку — какой встречают глупую шутку неумного человека.

— Дерьмо летучих мышей, — повторил я задумчиво, будто и вправду взвешивал вопрос. — Занятная догадка, мистер Эймс. Хотя, признаться, удивлён, что вы так свободно рассуждаете о материях, требующих известной... живости ума. — Я сделал крохотную паузу, ровно такую, чтобы зал успел почувствовать, куда я клоню. — Особенно после вашего прошлогоднего опыта за карточным столом, где даже простой счёт, помнится, тоже дался вам не без труда.

Тишина треснула коротким смешком — сначала у буфета, потом ближе, потом уже отовсюду, и смеялись не со мной, а над ним, и это было хуже любого прямого оскорбления. Такер побагровел так стремительно, что даже бакенбарды, казалось, порозовели.

— Впрочем, — добавил я мягче, разворачиваясь чуть боком, как человек, для которого разговор исчерпан, — рад слышать, что моими скромными успехами интересуются даже в кругах, далёких от медицины. Передавайте привет вашему цирюльнику — полагаю, он единственный, с кем вы это всерьёз обсуждали.

Это было уже слишком, и я это знал — но отступать было поздно, а зал уже принял мою сторону, и остановиться на середине значило потерять весь эффект.

Такер стоял, сжав челюсти так, что на скулах вздулись желваки. Смех вокруг него не стихал, кто-то у окна прикрывал рот веером, кто-то откровенно наблюдал за нами поверх бокала, предвкушая развязку.

— Ты забываешься, Лафайетт, — процедил он наконец, и голос его дрожал уже не от растерянности, а от с трудом сдерживаемой ярости. — Мои секунданты навестят тебя завтра утром.

Он развернулся и пошёл прочь сквозь расступавшуюся перед ним толпу — слишком прямо, слишком быстро, как человек, который боится, что, обернувшись, потеряет остатки лица.

Корделия сжала мою руку так, что ногти впились сквозь перчатку.

— Генри, — прошептала она, и в голосе её впервые за вечер не было ни капли того лукавого веселья, с каким она обычно сплетничала. — Что ты наделал? — и на этот раз в её голосе не осталось ни капли прежнего лукавства, только неподдельный испуг. Она вцепилась в мой рукав, будто могла этим удержать меня от завтрашнего утра. — Ты хоть знаешь, кто такой Такер Эймс? Он лучший стрелок в округе, девчонки только об этом и шепчутся — говорят, белке в глаз попадает с сотни шагов, он ни разу не промахнулся на охоте у Ленардов в прошлом месяце. Ты вообще понимаешь, во что ты только что ввязался?

Я потрепал её по затылку — жест старшего брата, привычный и совершенно не соответствовавший тому холоду, что уже успел свернуться где-то под рёбрами.

— Я не белка, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал легко.

Получилось не очень убедительно — я и сам это почувствовал, — но отступать было уже поздно, а показывать сестре, что мне действительно страшно, я не собирался. Не сегодня. Отец ждал меня в бильярдной один, без свечей у карточного стола, только с единственной лампой, что горела над сукном. Кий он держал в руках, но не играл — просто сжимал его, как сжимают вещь, которую хочется сломать, но пока сдерживаются.

— Закрой дверь, — процедил он.

Я закрыл. Он не обернулся сразу, стоял спиной ко мне, глядя на зелёное сукно, будто там были расставлены не шары, а какие-то другие, более важные фигуры.

— Ты понимаешь, — заговорил он наконец, и голос его был непривычно тих, отчего каждое слово звучало только страшнее, — что ты наделал?

Он развернулся. Я никогда прежде не видел его таким — ни в конторе, ни за ужином, ни в тот вечер у полковника. Обычная его невозмутимость, та каменная маска, о которой я уже успел подумать как о его фирменном выражении, была сломана, и из-под неё проступало что-то куда более живое и опасное.

— Ты мой единственный сын, — процедил он, чеканя каждое слово, будто вколачивал гвозди. — И тебя завтра убьют. Эймс — что старший, что младший — оба в бешенстве. И ладно бы дело было только в твоём длинном языке. Это было бы полбеды.

Он сделал паузу, и я видел, как желваки ходят у него на скулах — не от неловкости, от сдерживаемой ярости.

— Три недели назад я, в результате некоторых сделок, увёл прямо из-под носа у старика Эймса контракт, на который он рассчитывал. Вкусный кусок, Генри, очень вкусный. А теперь у него, по счастливой для него случайности, есть законный, освящённый кодексом чести повод пристрелить моего сына на рассвете — и никто слова не скажет, потому что формально ты сам себе это устроил.

Он замолчал, тяжело выдохнул через нос, и я почувствовал, как в комнате будто стало чуть легче дышать — гнев его, хоть и не ушёл вовсе, отступил на полшага.

— В любом случае, — сказал он уже спокойнее, почти устало, — ты здесь всего лишь повод. Это не отменяет того факта, что Эймс — лучший стрелок в округе, и это не байки для горничных. — Он посмотрел на меня в упор. — Что ты намерен делать?

Ответить я не успел — дверь бильярдной распахнулась без стука, и на пороге возник Йеремия, вида такого, будто примчался бегом через весь дом. Он явно слышал если не весь разговор, то достаточную его часть, чтобы сразу перейти к делу.

— Дядя Уильям, — сказал он без предисловий, — мы с парнями вполне можем засунуть Такера головой в реку и подержать там минут десять. Хватить должно.

Отец обернулся к нему так резко, что кий стукнул о край стола.

— И вас послезавтра повесят, — отрезал он. — Блестящая идея, Йер. Просто блестящая.

Йеремия не смутился — судя по всему, он и сам понимал, что предложение было скорее данью привычке, чем серьёзным планом, — и тут же, без паузы, повернулся ко мне.

— Генри, — сказал он уже другим тоном, деловым, — ты ведь, в отличие от всех нас, брал уроки фехтования.