Сталь и хлопок - Руслан Мухич

— Плесень, — повторил отец без всякого выражения, будто пробовал слово на вкус и находил его непристойным. — Отец Эндрю говорил про сияние.

— Отец Эндрю не присутствовал, сэр, при всём уважении.

— Отец Эндрю никогда не присутствует, — согласился он. — Это ему не мешает говорить… разное. — Он перевёл взгляд на Рейнольдса. — Доктор. Вы человек науки. Скажите мне как есть: мой сын совершил чудо, или мой сын совершил нечто такое, о чём мне следовало бы узнать раньше, чем об этом узнает весь округ, а затем и графство?

Рейнольдс поставил стакан и на мгновение сделался серьёзным — куда серьёзнее, чем за весь вечер до этого.

— И то, и другое, мистер Лафайетт, — сказал он. — Ваш сын нашёл способ лечить за сутки заражение крови, от которого до сегодняшнего дня люди умирали в ста случаях из ста. Я вынужден признать, что в этом конкретном случае, он лучший доктор, чем я. Я такое лечить не умею.

Отец помолчал, глядя то на Рейнольдса, то на меня, будто взвешивал, кому из нас верить меньше.

— И что дальше? — обронил он наконец. Лицо снова обретало подвижность каменной маски.

— Дальше — мы… доктор Шульц продолжит изучать эту субстанцию, — сказал я, стараясь говорить спокойно — Год, может, два. Нужны десятки случаев, а не один. Нужны независимые свидетельства, нужна очистка — то, чем сейчас лечат, это мутная жижа, которую страшно колоть человеку, и хранится она неделю. Но если это подтвердится, отец, если это будет работать постоянно, и мы научимся это производить и хранить... это даже не десятки тысяч долларов. Это гораздо больше.

[1] — Явная гангрена

— И восходящий лимфангит

— Высокая лихорадка, пульс частый и слабый

— Прогноз наихудший

Дом Хэмпширов сиял огнями — вечер по случаю чьей-то помолвки, я успел забыть чьей именно, — и стоило мне переступить порог, как разговоры вокруг делались чуть тише, а взгляды чуть длиннее, чем того требовала простая вежливость. Об этом я уже знал по опыту Чарльстона: слухи в приличном южном обществе распространяются быстрее, чем эпидемия, и куда охотнее обрастают подробностями. К исходу недели, я не сомневался, в гостиных уже рассказывали, что Лафайетт воскресил покойника прямо на верстаке, среди струбцин, читая молитву на латыни.

— Мистер Лафайетт, — прошелестело слева, справа, у буфета с пуншем, —... фабричный... чудо...

Я улыбался, кланялся, произносил положенные ничего не значащие фразы и уже почти расслабился, когда путь мне заступил молодой человек — примерно моих лет, светлые бакенбарды, уверенная поза человека, который явился поразвлечься за чужой счёт.

— Генри Лафайетт, — произнёс он, растягивая имя так, будто пробовал его на вкус и находил кислым. — Наслышан о ваших успехах в аптечном деле. Правда ли, что вы вылечили какого-то голодранца с вашей фабрики вытяжкой из... как бишь это... дерьма летучих мышей? Сами, должно быть, и собирали, в перчатках-то, наверное, недосуг было.

По залу прокатился короткий смешок — не общий, но достаточный, чтобы я понял: реплика была рассчитана на публику. Я мысленно перебрал всё, что знал об этом человеке. Ничего. Ни лица, ни имени, ни намёка в чужой памяти, которая обычно подсказывала мне хоть что-то — фамилию, дом, к какой семье принадлежит. Пусто, как в комнате, из которой вынесли мебель. Кем бы он ни был, тело моё его не помнило, а значит, либо я никогда прежде толком с ним не сталкивался, либо... либо сталкивался так, что предпочёл забыть.

— Простите, сэр, — сказал я, стараясь тянуть время, — не имею чести быть представленным.

Он усмехнулся ещё шире, будто это признание доставило ему отдельное удовольствие.

— Не имеете чести, — повторил он со вкусом. — Забавно слышать это слово именно от вас.

— Генри! — раздался рядом голос Корделии, и она возникла у моего локтя с той стремительностью, с какой обычно бросаются растаскивать драку. Взяла меня под руку, крепче, чем того требовали приличия, и зашептала, почти не разжимая губ, так, чтобы слышал только я: — Ты что, правда не помнишь? Это же Такер Эймс. Год назад, за карточным столом — ты обыграл его вчистую, а когда он не смог расплатиться сразу, ты объявил это во всеуслышание. А когда он через месяц принёс тебе долг с процентами — ты бросил деньги в пыль у его ног и сказал, что Лафайетты не размениваются на такую мелочь.

Я стоял неподвижно, чувствуя, как что-то холодное опускается внутри — не страх, скорее узнавание, неприятное, неуютное. Прежний Генри — тот, чьё тело я ношу, чьими руками пишу, чьим голосом говорю, — оказывается, умел быть жестоким. Не по злобе даже, а от скуки, от избытка денег и уверенности, что ему за это ничего не будет. Мальчишка, который спасал негодных щенят от ведра и одновременно мог унизить должника на глазах у половины Саванны — просто так, ради развлечения.

Такер Эймс смотрел на меня, и в глазах его не было и тени того, что можно было принять за шутку. Секунды текли, и я лихорадочно перебирал варианты, понимая, что каждый следующий удар сердца делает молчание всё более красноречивым — и не в мою пользу.

Извиниться? Немыслимо. Извинение перед человеком, которого ты публично унизил, да ещё на глазах у половины местного общества — это будет жестом не благородства, а капитуляция. Южный кодекс чести не признаёт раскаяния. К утру по городу разнесётся не «Лафайетт признал свою неправоту», а «Лафайетт струсил». И этот человек перестаёт быть деловым партнёром, другом, собутыльником. За него не пойдёт ни одна приличная девица. Про его семью будут говорить за спиной с фальшиво-скорбным выражением лица. В общем, дуэль проще.

Промолчать, сделать вид, что не расслышал, отвернуться к буфету? Ещё хуже. Молчание здесь считают не как сдержанность, а как трусость с претензией на достоинство, увы, самый презираемый её сорт.

Ответить резкостью на резкость, в тон, как ответил бы, вероятно, прежний Генри год назад? Такер явно этого и добивался — вывести меня на грубость при свидетелях, чтобы получить формальный повод для вызова уже не с позиции обиженного, а с позиции оскорблённого повторно, с полным правом требовать сатисфакции. И если дело дойдёт до пистолетов, я даже не