Николай Андреев - Рыцари Белой мечты (Трилогия)

— Отставить панику, — хлёстко приказал офицер. — Мы ещё им покажем, что значит полицию не уважать. Ребяты, ну-ка, ещё залп!

Работяги из соседнего завода выломали фонарный столб и, перехватив его наподобие тарана, пошли на "штурм" участка.

Вот они подошли к дверям. Удар по дверям. Створки не выдерживают, щепы летят во все стороны — и раздаются очереди, похожие на пулемётные. Только…другие. А вместе с очередями — мат.

И труп, снова труп людей, только недавно и не думавших, что упадут под весом фонарного стола, искорёжённого, выломанного из брусчатки, подкошенные пулями своих же соотечественников. А вот она как, судьба, распорядилась-то.

— Эвона, какие знатные у них винтовочки-то, — присвистнул один из городовых, глядя на странное оружие, из которого до того стреляли по уже разбегавшимся восставшим солдаты.

Ствол почти как у винтовки, только будто бы обрезан немного, приклад повёрнут не как у винтовки, а как у карабина Маузера, во всяком случае, похож он был. Да только магазин большой, и ручка есть, чуть подальше от приклада, чем тот странный магазин. Да и вроде как курка — два! Только курки, конечно, городовой после заметил. Но эта странная винтовка врезалась ему в память на всю жизнь, как будто держал её в руках, будто сам стрелял по уже готовым ворваться в полицейских участок бывшим рабочим да голытьбе.

В штаб Маннергейма стекались не самые оптимистичные вести. Команды нескольких кораблей всё-таки взбунтовались, перебили офицеров и попытались прорваться в город, к арсеналам и казармам, "народ поднимать".

— Вперёд, братва! Бей офицерьё! Бей гнид гнойных! — орал какой-то особо голосистый матрос, махая зажатым в руке наганом. Пять или шесть десятков человек, перед этим сбросив в море офицеров, растекалась по пирсу.

Первым же голосистый и увидел, что недолго вольнице матросской радоваться: впереди, на подходе к улицам, застыли две цепочки солдат. Передние залегли, вторые же встали на одно колено, целясь в бунтовщиков.

— Сложить оружие! Поднять руки вверх! Зачинщиков — выдать! Больше никого не тронем! — ротный был настроен решительно. Он не спускал пальца с курка "браунинга", готовясь в любой момент открыть стрельбу по матросне.

— Братцы, хай им грець, вдарим? Вжахнем? — молодой матрос, до того неистово бивший уже мёртвого, посиневшего кондуктора прикладом винтовки, лихо сплюнул на грязный снег.

— Сдавайтесь, дурачьё! Все поляжете! — ротный всё-таки хотел завершить дело миром. Ну не настолько же обезумели матросы, чтобы грудью идти на ощетинившийся трёхлинейками строй?

— А може, вправду, замиримся? — подал голос уже бывалый морской волк. На ухе его болталась серьга: знак того, что он переплывал экватор. — Свои же там. Покаемся. Кровь-то не мы лили…

— От мразь! Баста они крови попили! Всех их надо… — неистовый матрос упал на пирс первым: ротный всё-таки выстрелили из "браунинга", понял, кто является одним из заправил.

Солдаты подхватили, и раздался залп из винтовок. Матросы падали на грязный снег, окрашивая его в алый цвет. Многие, конечно, отделались только ранениями или страхом, но…

— Каждого, кто встанет, лично пристрелю, морды! — ротный был настроен решительно. — И всех, кто офицеров тронул, забью. Поняли?

Ротный ещё в девятьсот шестом навидался такой компании. Так что знал, как надо обращаться с бунтовщиками. Он, конечно, понимал, что не от хорошей жизни матросы подняли бунт, но всё-таки так отвечать на приказ выйти в море и слухи о стрельбе по не подчинившимся прямому указанию офицеров? Это до чего же люди дошли? Надо было раньше брать быка за рога, к чёрту прекращать никому не нужную войну и решать проблемы своей страны, а не союзников, чью жизнь сохраняли ценою миллионов смертей наших солдат…

К тому же пришло известие о восстании в Кронштадте. За считанные часы практически все офицеры и не желавшие поднимать на них руку матросы были перебиты. В столице вот-вот готов был грянуть бунт запасных батальонов, но какие-то войска его подавили. Были и совершенно дикие слухи о том, что по Петрограду разъезжает на броневике сам царь или Николай Николаевич, прибывший с Кавказского фронта, лично водит в атаки верные престолу части, да и пули его не берут.

Густав, вздыхая, слушал все эти новости, брался за голову, затем поглядывал на бутылку игристого, а потом — надевал парадный китель и шёл к администрации Гельсингфорса. Маннергейм хотел окончательно порядок навести в городе, подчинив все действия властей одной-единственной цели: консервации столицы Финляндии. Ничто, что могло принести разброд, что могло поджечь фитиль пороховой бочки под названием "Гельсингфорс", не должно было попасть внутрь. Кирилл Владимирович предлагал в крайнем случае перекрыть сообщение с империей, остановив движение по единственной железной дороге, связывавшей Финляндию и Россию. А после надо было продержаться до того, как Романов наведёт порядок.

Густав уже практически перестал сомневаться в Кирилле. Каждый час появлялось всё больше и больше подтверждений его словам. А если у третьего претендента на престол были знания, то и сила должна была быть с ним. Или хотя бы план, как разобраться в начинавшемся хаосе.

Радовало то, что в Гельсингфорсе практически подавили все выступления матросов эскадры и солдат гарнизона. Самых ненадёжных заперли в тюрьмах и на гауптвахтах. От офицеров вышедших в море кораблей получили сообщение, что пока что команды спокойны, признаков брожения нет. Дисциплину же будут "подтягивать".

А от императора не было ни слуху, ни духу…

В Ставке Николай невероятно волновался. Связи с семьёй не было, он ничего не знал об Аликс, дочках и Алексее. Это очень давило на царя. Да ещё и тот разговор с Хабаловым и Кириллом…

Правительство, введя в действие указ о роспуске Думы, практически разбежалось. Хабалову вечно кто-то мешал наводить порядок, спасали только части под началом Кирилла. К тому же сын Владимира сообщил, что намерен прибегнуть к помощи юнкеров и кадет, а ещё просил дать ему полномочия по наведению порядка. Практически, диктаторские полномочия. Николай никак не мог решиться: до того момента, как узнал, что в Царском селе тоже — бунт. Самые дорогие, самые близкие Семье части — и те взволновались. Это был удар в самое сердце, плевок в душу. Но ещё страшнее: Аликс и дети оказались под ударом. Ещё немного, и их могут захватить. Неизвестно, что с ними будет…