Александр Филатов - Тайна академика Фёдорова

Не дожидаясь ответа (да, и какой мог быть ответ на его слова!), Фёдоров пошёл к выходу, отдал контрольный листок вахтёрше, попрощался и вышел на улицу.

Родился Фёдоров на востоке страны. Отца его, бывшего во время войны старшим офицером знаменитого СМЕРШа, направили организовывать стройку будущего первого ядерного полигона страны. Работы контролировал из Москвы непосредственно Лаврентий Павлович Берия. Тот самый, на которого было впоследствии вылито столько клеветы и грязи. Алексей с детства знал это имя и отчество, потому что, случалось, Берия звонил отцу и домой. Конечно, содержания разговоров он не знал, да, скорее всего, и не могли они говорить по домашнему телефону открыто. Хотя, дома было два телефона: по одному частенько звонила мама, а ко второму разрешалось подходить только отцу. Позже, анализируя свои детские воспоминания, Алексей предпо­лагал, что второй аппарат мог оказаться телефоном высоко­частотной связи, но это были лишь догадки.

А вот отзывы отца о Берии Алексей помнил хорошо: строг и чрезвычайно требователен, но справедлив и всегда выполнял деловые просьбы своих работников, принимал от них критику, во всём стремился поддержать талантливых исполнителей. Большего в памяти не сохранилось. Потом эти воспоминания стёрлись, были вытеснены в результате массивной кампании очернения, развёрнутой при Хрущёве. Правда, было ещё одно детское воспоминание. Отец тогда пришёл домой раньше обычного, совершенно белый, хотя внешне старался держаться спокойно. Это, однако, ему не удавалось. В таком состоянии Алексей видел отца лишь трижды: 6 марта 1953 года, днём, когда до них дошло известие о смерти Сталина (мама тогда рыдала навзрыд перед чёрной "тарелкой" установленного в столовой абонентского громкоговорителя), 8 ноября 1957 года, когда умер дедушка – мамин папа, и в тот день между этими датами, когда Лаврентия Павловича объявили английским шпионом и мусаватистским агентом. Мама бросилась тогда к побледневшему отцу со словами: "Витя (так она звала отца наедине), что случилось?!" Помогла ему снять шинель, усадила в семейное кресло-качалку, принесла горячий чай. Алёша был отправлен в свою детскую комнату, но всё равно слышал через тонкую дверь непонятные обрывки фраз взволнованных до крайности родителей. Мальчик отличался феноменальной памятью и потом, уже повзрослев, сумел по запомнившимся тогда фрагментам понять: родителей беспокоила и собственная судьба, и судьба оборонных работ, за которые отвечал Берия. К концу лета 1953 года кончилась оседлая жизнь в Якутии, и начались скитания. Отца с большим понижением отправили сначала в Сибирь, потом на Средний Урал, потом на Северный Урал. Нигде они не жили дольше двух лет. Но всегда это были довольно глухие, малонаселённые местности, пока в 1961 году они не очутились на юге – в Ростовской области.

В общем, пришлось Алёше сменить восемь школ. Лишь последние три года он проучился на одном месте. К этому времени его родители, на беду, как раз расстались. Но здесь речь не о переездах семьи военного. При всех этих переездах Алексей научился многому: быстро обживаться на новом месте, устанавливать контакт со сверстниками (вот только трудно потом расставался с вновь обретёнными друзьями), привыкать к новой местности, природе, климату. Но всегда и везде Алёша, затем Алексей, а потом и Алексей Витальевич чувствовал себя дома. А частые переезды способствовали формированию чувства, что дом его – очень большой, в разных его местах в нём всё разное, но своё, не чужое, что всегда в трудную минуту можно и следует обращаться к людям, живущим рядом и не совсем рядом. Порой у них бывали странные лица и имена, но все эти чужие люди быстро становились в восприятии мальчика своими. Он полюбил природу всех мест, где доводилось жить, но 176 больше всего – в тех местах, где сосновые леса граничили со степью или где реки были бурными и несли свои воды с холодных вершин. Пристрастившись к чтению лет с семи, он долго не мог понять, почему в книгах одни люди испыты­вают неприязнь к другим только на основании имени или разреза глаз. Обретя в детстве стойкие навыки грамотной русской речи – без московского "аканья" или волжского "оканья", южнорусского (украинского) искажения "г", – он не перенимал местных диалектов и не понимал, почему порой его произношение, грамотное и литературное, поначалу высмеивалось некоторыми одноклассниками. Но все эти насмешки всякий раз как-то сами собой вскоре стихали, и мальчик устанавливал приятельские отношения иногда даже с самыми заядлыми насмешниками. Впрочем, каких-либо кличек, тем более обидных, за ним не приживалось, и уже одно это говорило о многом. Как правило, к концу пребывания в каждой из школ Алёшу выдвигали в совет пионерской дружины. Ему удавалось сделать обычные пионерские дела интересными. Во всяком случае, никто не рвался из школы, когда он объявлял о собрании или другом мероприятии. Но едва он начинал проявлять свою инициативу в этих делах, как приходилось переезжать с родителями на новое место.

Во всех школах он участвовал в самодеятельности, слыл декламатором. Да это и не удивительно при любви к чтению. Порой это мешало. Так, на уроках литературы ему нередко бывало скучно, потому что всех изучавшихся русских классиков он уже давно знал. Но иногда то же самое и помогало: Алексей не боялся спорить с учителями при обсуждении того или иного литературного героя, нередко оказывался прав. В некоторых местностях ребят средних классов отрывали от учёбы на несколько дней для помощи в уборке урожая. Эти дни Алексей особенно любил. На всю жизнь запомнились особые запахи и свежего, и прелого сена, печёной картошки, лошадиного пота: Алексей любил на уборке урожая править лошадьми. Но к институтским годам его отношение к участию в сельхозработах изменилось: он считал непродуктивным заменять подготовку будущих специалистов неквалифицированным трудом. Впрочем, длилось это не так уж долго: на первом курсе – две недели, на втором чуть дольше, а начиная с третьего курса студен­тов-медиков в колхоз не посылали.

Но и эти краткосрочные работы в непривычной сфере вносили вклад в ту же самую копилку: Алексей везде себя чувствовал дома. Но не просто дома, а частью единого живого организма – советского народа, именно советского. Позже, когда стало модным высмеивать понятие "советский народ", он противопоставлял насмешникам свой жизненный опыт и доказывал, что при всём разно– и многообразии культур, все народы в стране слились в один, как члены одной семьи. Ведь никто же не станет упрекать членов одной семьи за то, что у родителей и детей разный рост, разные пропорции тела, анатомия, разный уровень знаний, различные занятия и обязанности! Так и в СССР. Через десятилетия, когда Советский Союз был уничтожен, ему приходилось слышать сходные высказывания и доводы от белорусов, украинцев, армян, узбеков… У всех была тоска по прошлому, по единой Родине, по свободе в ней, по возможности не только всегда получить работу, но и зачастую найти её в полном соответствии со своими желаниями, по возможности творить и проявлять инициативу, по общедоступности не только почтовых услуг, но и транспорта. При этом люди критиковали былые недостатки, рассуждали (иной раз – чрезвычайно метко и мудро) на тему о том, что именно в организации власти и жизни общества способствовало выдвижению таких предателей, как Горбачёв или Ельцин, осуществлению их подлых планов и преступных дел.