Дом Давида - Клод Опусов Старший

которого простоял всю эту весну, и, когда увидел, закричал в сторону холма. Голос его долетел до стены; этот голос я знаю с кифары. Вот я — я согрешил, я, пастырь, сделал зло; а эти овцы — что они сделали? Пусть будет рука Твоя на мне и на доме отца моего. Пастырем в табличках дома Фарры зовут царя: когда царство спустили с неба, с ним спустили и посох. Царь назвал себя пастырем не поэтому. Пастухом он был в Ефрафе, у отца.

Около часа обеда посланник опустил руку — медленно, как опускают руку, которую долго держали. Что ему сказали, я не слышал. Гад сказал потом: Господь пожалел о зле и сказал посланнику, губившему народ: довольно, теперь опусти руку. Довольно — слово Ефрафы: так там женщины зовут Господа, когда Он останавливает кого-нибудь на пороге, — Тот, Кому Довольно. У Иордана это слово услышал Моисей. Теперь его услышал посланник — на пороге города, в котором стоит Ковчег. Руку он опустил, но с гумна не ушёл.

В тот же день Гад пришёл к царю второй раз и сказал: поднимись и поставь Господу жертвенник на гумне Орны иевусея.

Землемеры Иисуса обошли этот холм кругом и не поднялись. Старший сказал «не наш», писец оставил на воске пустое место, а Елеазар записал, что в табличках Энки этот холм зовут Узами Небес и Земли, и прибавил: пока не скажут. Наш дом молчал о нём со времён Иисуса. Отец молчал полжизни, я — тридцать лет, глядя на него со стены.

Сказали.

Царь поднялся по слову Гада, как велел Господь, и с ним рабы его. Я смотрел со стены: к холму мне было нельзя — у края тока лежала груда, а под грудой то, к чему нам подходить не велено. Ахимаас бежал впереди царя вестником и у края тока остановился: он мой сын, и ему туда тоже нельзя. Оттуда он слышал всё.

Орна в то утро молотил: на току у него лежали снопы новой пшеницы. Посланника он видел ближе всех и всё утро просидел за снопами, возле своих волов, — так он потом сказал Ахимаасу. Он выглянул из-за снопов, увидел царя и рабов его, поднимавшихся к нему, вышел и поклонился царю лицом до земли. Зачем пришёл господин мой царь к рабу своему? Купить у тебя гумно, ответил царь, — построить жертвенник Господу, чтобы удержалось поражение над народом. Пусть возьмёт господин мой царь, сказал Орна, и принесёт Господу, что угодно в его глазах: вот волы на всесожжение, а колёса и упряжь волов — на дрова. Колёсами на гумнах молотят: волы тянут по току тяжёлые сани на низких колёсах, и колёса дробят колос. Всё это Орна отдал царю и прибавил: Господь, Бог твой, да благословит тебя. «Твой Бог» — так говорит иевусей. Камень, на котором он это сказал, не был ни его, ни царским.

Царь ответил: нет, я куплю у тебя за цену; не принесу Господу Богу моему всесожжения даром. Гумно и волов он купил за пятьдесят сиклей серебра. Отвешивали на Орниных весах, на которых тот вешает зерно, и Орна не торговался — как никогда не торговался с ним царь. Даром не взял и Авраам Двойную пещеру у сынов Хета: так в табличках Энки.

Жертвенник сложили к вечеру, посреди тока, из камней со склона; тесать их не стали: к жертвеннику железа не прикладывают — так в книгах Господина Командования. Вышел он невысокий, по колено. Огонь для него дал я, от нашего жертвенника у шатра: угли в медном горшке. До края тока их донёс Ахимаас и отдал царскому отроку. Волов Орны царь принёс во всесожжение, колёса и ярма пошли на дрова, и принёс он ещё мирные жертвы. Дым с холма поднялся прямо, хотя внизу, на Сионе, дул ветер с моря.

Посланника на гумне к тому времени уже не было. Как он ушёл, я не видел: смотрел на царя.

Поражение над Израилем удержалось. Бог внял земле — теми же словами, что после костей Саула.

Ночью я поднялся на стену с Ахимаасом. Огней на краю было два, и тот, что над холмом, горел ровно. Я считал вдохи между вспышками, как учил отец, — вспышек не было. Мигал он тридцать четыре осени, с той, когда я, молодой, впервые вписал его в колофон. Почему мигал и почему перестал, не знаю. Кладу рядом: жертвенник, огонь.

На гумне дотлевали угли жертвенника, и в их свете и в ровном свете огня над холмом по скале ходили двое в серых плащах. Они мерили скалу шнуром — от края до края, потом поперёк, — и там, где кончали мерить, вбивали колышек. К жертвеннику не подходили. Скалой они не кончили: шнур уходил за край, вниз по склону, шире гумна и шире вершины. Землемеры Иисуса обошли этот холм и не поднялись. Эти поднялись и мерили. Перед светом двое сошли с холма — не к городу и не к нам, а на запад, к голому бугру за стеной, где ничего не сеют. Один нёс что-то под плащом, прижимая к груди, как несут то, что нельзя уронить. Ахимаас видел это вместе со мной.

Утром груды у края тока не было. Камень на её месте был чист, как везде. Кто разобрал груду и куда унесли то, что под ней лежало, не знают ни царские отроки, ни Орна. Голову человека из Гефа царь принёс на этот холм мальчиком. Ночью двое в сером, один нёс; утром груды нет.

Отцу в Гаваон я послал черепок с одним словом: сказали. Ответ принёс левит, который носит туда масло, — тоже одно слово: видел. С холма Шатра огонь над Иевусом виден так же, как с нашей стены.

На третий день я поднялся на холм сам, впервые. Скала такая, как говорил Орна: ровная, как ток, без единой щели; зерно в ней не застревает, и нога не находит, за что зацепиться. Жертвенник стоит посреди, по колено, почерневший. Для такого камня он мал. Колышки стоят по краю скалы и дальше, вниз по склону, на все четыре стороны; шнура нет. Орна на камне больше не молотит: купленное, сказал он, не топчут. Новых волов он купил на царское серебро и молотит теперь ниже, у своего дома, на земле.

Приписываю позже, при Соломоне. Жертвенник на гумне Орны потом увеличил Соломон: сначала он был мал.

Пустое место на воске землемеров я заполнять не стал: вписывать не мне.