Дмитрий Старицкий - Ловец человеков

— Фуэро, говоришь, у них не той системы, — поддержал я шута в веселье, — это мы быстро исправим, так как я все же Божьей милостью…

— Не все так просто, куманек. Если бы все зависело просто от монаршего ордонанса, то уверяю тебя, Паук давно бы его прислал из Тура, как слал дозволения им на ярмарки два раза в год. Тут столько тонкостей намешано в правах и привилегиях, начиная от владычества римских проконсулов, что сразу так и не разобраться. Но… — Тут шут поднял указательный палец. — Ты как-то обмолвился, еще на Луаре, что тебе легиста не хватает, чтобы в таком дерьме копаться. Так вот я тебе такую зубастую акулу от римского права в этом городе нашел, что сам его боюсь. Причем легист не местный, а проездом, что характерно.

— А чего тогда не привез его с собой сюда?

— Почему не привез? Обижаете, сир. Он у вас в приемной сидром наливается… — шут пощелкал пальцами, припоминая словечко, — na scharu.

— Слезай, — выдал я ему руководящую указивку. — Пошли, послушаем курс современного городского права. И не сачковать мне, а то знаю я вас — вагантов.

— Сир, но вас портной давно дожидается. И ткани нужно выбрать.

— Снятие мерок с моего тела вряд ли помешает легисту проявлять свое красноречие. А ткани, я думаю, Элен давно уже выбрала. В этом она понимает лучше меня.

К предместьям Сен-Жан де Люза доскакали как раз к обеду. Хотя «доскакали» — это фигура речи. Ехали не торопясь, перемежая широкий шаг с коротким галопчиком на недолгое время. Пятнадцать километров — это для автомобиля пустяк, а вот на лошади, да еще колонной, щадящим маршем делается ровно столько же, сколько и пехотинец за день проходит — тридцать километров примерно. Можно, конечно, и вдвое больше проскакать, а если напрячься — то и втрое, только потом лошадям нужен длительный отдых. Лошади не люди, устают быстро.

Видок был у нас «мама не горюй» — все покрытые толстым слоем серой пыли, а выезжали из Биаррица такими франтами…

Вчерашний день с его примерочным и пошивочным безумством был просто фееричным. У всех крышу посрывало, у мужиков даже больше, чем у баб. Пришлось даже специально спускаться и сообщать купцам, что я плачу за свою свиту, и только. А то тут и замковые все наладились упасть на хвост, чуя халяву. И мастеровые из Нанта робко подтянулись с теми же намерениями, нетерпеливо подталкиваемые своими женами.

Сказал сержанту, чтобы тот объявил, что те, кто не входит в список свиты принца — платят за себя сами. А списка как такового у меня пока и нет. Такая вот подлянка. Чтобы служба медом не казалась.

Потом позвал к себе шута — его тоже обмеряли. Потому как нужна для дела и нормальная одежонка, не только шутовская униформа. Да и легиста ему тоже послушать не мешает. Инициатива, как известно, имеет инициатора.

Но пока диктовал Бхутто список свиты, то и ему приказал одеться соответствующе его должности. А то стоит тут за конторкой бедным родственником без претензий, в чем на корабле одели. А мне невместно, чтобы мой личный писарь носил цвета неаполитанского короля.

Заглянул Грицко в новых рубашке и шароварах. Камчатых, ёпрть. Хотел тут же исчезнуть, но я ему такого случая не дал.

— Сеньоры.

Все дружно выстроились у стены, склонив головы.

— Дон Григорий, на колени.

Гриць привстал на одно колено посреди комнаты.

Я вынул из-под юшмана на столе дамасскую саблю и коснулся елманью сначала левого, а потом правого плеча дзапара.

— Встань, кабальеро.

Вложил клыч в ножны и торжественно двумя руками вручил казаку оружие.

— Владей!

Григорий снова опустился, только уже на оба колена, вынул клинок из ножен на треть, мимолетно полюбовался рисунком дамасской стали, оценил, осторожно коснулся губами клинка и сказал с легкой хрипотцой по-руськи, глядя мне в глаза:

— Саблю тебе целую, княже.

Чуть слезу из меня, сволочь, не вышиб. Надо же, какие эмоции да в такой прочной упаковке…

— Иди, подбери себе у мурманов доспех и шлем.

— А шапку каракулевую? — усмехнулся Гриць, вставая с колен и надевая перевязь сабли через плечо.

Припомнил, стервь, мою подколку на галере.

— Как заслужишь, так сразу и получишь ее, — усмехнулся я, вызвав ответную улыбку на лице казака.

Ну что за черт, никак не доберусь до легиста, потому как после не успевшего уйти дзапара нарисовался старший валлиец — командир двадцатки лучников Оуэн Лоугох ап Ллевелин. Из рода Ллевелинов, значит. Чувак королевских кровей — его предки были последними независимыми правителями Уэльса. Впрочем, это не особо признается англосаксами в Лондоне. У них там свой английский принц Уэльский, типа дофина у франков.

Вопрос у валлийца был существенный и на злобу дня: относятся ли они к свите принца или просто подразделение наемников? На что им надеяться, и надеяться ли вообще?

— Я пока еще этого не решил, — ответил я ему.

И тут же поспешил успокоить, а то рожа у него стала такой разочарованной, будто первая любовь оказалась безответной:

— В любом случае на оплату ваших услуг это не влияет.

Поглядел ему в глаза, понял, что ляпнул что-то не то, и выдал еще одну сентенцию:

— Мне бы не хотелось вас ставить в свиту рея Наварры, потому как тогда между мной и тобой образуются еще командиры.

Вроде он понял, что я хотел сказать.

— Нас конечно же волнует наш статус, сир, но мы бы хотели подчиняться лично вам. Не важно, какому вашему титулу, — ответил он мне.

И тут меня осенила идея, подкупившая своей новизной:

— Ну, если вы так ставите проблему, то будете отрядом телохранителей командора ордена Горностая в Пиренеях. А командор тут я. Устраивает?

И смотрю на его реакцию.

— Я согласен, — спокойно ответил Оуэн.

— Это будет для твоих бойцов надолго, риг, — сказал я, сознательно используя древний валлийский владетельный титул. — А для тебя — так навсегда.

— Я согласен. Дома меня ничего не держит, кроме притеснений от англичан.

И валлиец твердо сжал губы.

Я еще прикинул, стоит ли это делать, и решил, что стоит.

— На колени.

На место, где недавно стоял казак — потомок половецких биев, опустился вольный стрелок — потомок последних валлийских верховных ригов.

Я протянул, не оглядываясь, правую руку, и понятливый Филипп вложил в нее мой меч. Уже без ножен.

— Оуэн Лоугох ап Ллевелин, ты, достойный этой чести, посвящаешься в кавальеры ордена Горностая.

И я опустил меч на его левое плечо.

— Отныне твой девиз: «Моя честь называется верность». А твое имя — Оуэн де Ллевелин.