Владимир Контровский - Нерожденный

Потери атакующих были огромными. Из ста пятидесяти пикировщиков «джуди» было сбито сто тридцать, из ста пятидесяти торпедоносцев – сто сорок, из ста пятидесяти «зеро» погибло более ста, тогда как американцы потеряли всего около сорока машин, и почти все их пилоты были заботливо выловлены из воды. Все атаки японцев оказались безрезультатными – вернее, почти все: один самурай всё-таки добился успеха.

Часть «зеро» использовалась в бомбардировочном варианте – они несли 250-кг бомбу, – и лейтенант Императорского флота Сунсуке Томиясу, продемонстрировав превосходную технику пилотирования, прорвался и, применив «специальную тактику»[60], вогнал свой «зеро» в носовой самолётоподъёмник авианосца «Энтерпрайз», самого заслуженного корабля флота Соединённых Штатов Америки. Одна 250-кг бомба – это вроде бы и немного («Биг Е» не раз выдерживал более мощные удары), но пожар и серия взрывов превратили авианосец в груду искорёженного железа, чудом державшуюся на плаву. «Энтерпрайз» дотащили до Западного побережья, но его ремонт был признан нецелесообразным – проще, быстрее и дешевле было построить новый корабль. И ветерана списали на металлолом[61].

Атака «Энтерпрайза» лейтенантом Томиясу

Истратив всю свою палубную авиацию, потеряв два авианосца и не добившись ожидаемого успеха, Ямагути вечером 19 декабря отдал приказ отходить к берегам Японии. Командующий Объединённым флотом замкнулся в себе, и офицеры штаба боялись задавать ему вопросы.

US Navy бросился в погоню. «Вы перестреляли птиц, – передал Хэлси вице-адмиралу Митчеру, командующему авианосным соединением, – теперь сожгите гнёзда. Вперёд!». Оба флота всю ночь шли на север, а на следующий день, 20 декабря, разведывательные самолёты Митчера обнаружили японские корабли. Расстояние до них было большим, сокращалось оно очень медленно, и командующий 58-м оперативным соединением, опасаясь с наступлением ночи упустить противника, приказал атаковать японцев с предельной дистанции. Самолёты ударной волны должны были возвратиться уже в темноте, и поэтому Митчер не поднял все свои самолёты. Для атаки японского мобильного флота было отобрано ограниченное число самых опытных лётчиков, и это, вероятно, спасло японцев от полного разгрома.

Сто двадцать пикирующих бомбардировщиков, шестьдесят пять торпедоносцев и сто пятьдесят истребителей атаковали японский флот около 18.00, и уцелевшие «зеро» не смогли их остановить. «Дзуйкаку» получил прямое попадание бомбы позади мостика, и шесть бомб разорвались вблизи корабля; в «Цукуба» попали две бомбы, не причинившие бывшему «Индомитеблу» заметного вреда; легкий авианосец «Тиёда» получил прямое попадание в кормовую часть полетной палубы; «Рюхо» получил незначительные повреждения от близких разрывов; две бомбы, попавшие в «Титосэ», повредили полётную палубу и затруднили взлёт и посадку самолётов. Авианосец «Хиё» подвергся комбинированной бомбовой и торпедной атаке; попавшая в него торпеда вывела из строя рулевое управление. В дрейфующий корабль попала ещё одна торпеда, вспыхнул большой пожар, и в 19.30 авианосец затонул.

Для «Хирю» тоже пробил час судьбы. Авианосцу-ветерану досталось две торпеды и четыре тысячефунтовые бомбы; пожар быстро вышел из-под контроля и распространился на все палубы, и уже в сумерках горящий авианосец был добит торпедами эсминцев охранения. Адмирал Тамон Ямагути отказался покинуть обречённый корабль и погиб вместе с ним. «Я проиграл битву, – заявил он своим штабным офицерам, пытавшимся уговорить его спастись, – и не вижу смысла жить дальше».

…Жёлтый дракон извивался и шипел под натиском орла. Удары мощного орлиного клюва раз за разом взламывали драконью чешую, и огненная драконья кровь превращалась в потоки горящего напалма, лившегося на японские города из чрева «летающих крепостей», взлетавших с Марианских островов.

И не было силы, способной погасить этот огонь…

Просторная бетонная коробка ангара-склада обладала отменной акустикой. Любые шумы, даже самые незначительные – покашливание, шорох одежды, скрип стульев, – здесь были слышны отчётливо и неестественно громко. Однако сейчас, несмотря на присутствие нескольких десятков людей, в ангаре царила полная тишина – напряжённая тишина, которая обычно сопутствует началу очень важных событий.

Почти все присутствующие принадлежали к высшим военным кругам Империи – они решали судьбы миллионов солдат, сражавшихся с неумолимо наступавшим противником. В первую очередь от этих генералов и адмиралов – и, конечно, от воли Императора – зависела жизнь и смерть их соотечественников, одетых в военную форму (и неодетых в таковую тоже). И только трое из собравшихся в ангаре не были представителями почитаемой в стране военной касты.

Высшие военачальники сидели полукругом на невысоких складных стульчиках, а за их спинами стояли молчаливые офицеры Императорского Генерального штаба. В центре полукруга возвышалась странная конструкция, напоминавшая своим подвижным раструбом шумопеленгаторную установку, смонтированную на стандартной корабельной 127-мм орудийной башне. К стальному боку башни приткнулись передвижной дизель-генератор и опутанная проводами контрольная панель с приборами. Гирлянда кабелей тянулась от генератора к загадочной установке и исчезала в её сером бронированном чреве.

А возле установки непонятного назначения стоял человек в штатском, из-за которого цвет генералитета и почтил своим присутствием этот ангар. Во внешности этого человека не было ничего необычного (за исключением ранней седины), но главным действующим лицом предстоящего спектакля являлся именно он – двое других штатских, замерших у генератора, были всего лишь его помощниками, ожидавшими распоряжений.

– Начнём? – полуутвердительно-полувопросительно сказал человек в центре, бросив быстрый взгляд на военных.

– Подождите, Миязака-сан. Может быть, вам всё-таки не стоит делать это самому? Вы слишком ценны, а любой из офицеров почтёт за честь…

Начальник Генштаба Умэдзу Ёсидзиро, произнёсший эти слова, был звездой первой величины в созвездии генералов, но Миязака только досадливо поморщился.

– Я самурай и сын самурая, а не только учёный! И теперь, когда решается вопрос о жизни и смерти моей страны, я должен поступать так, как повелевает мне моя честь! А кроме того, я абсолютно уверен в успехе и хочу передать эту мою уверенность всем вам! – и, не дожидаясь реакции на свою высокопарную тираду, он повернулся к помощникам и махнул рукой. Все движения Миязаки были стремительными, как будто учёный очень торопился и очень боялся опоздать.