Сталь и хлопок - Руслан Мухич
К середине дня пейзаж за окном сменился на пригороды: сначала редкие фабричные трубы, потом их становилось всё больше, пока небо не превратилось в смог, который я уже видел над Бирмингемом, намного, намного гуще. Поезд замедлил ход, лязгнул стрелками, и через несколько минут за окном выросли своды Юстона: чугунные фермы, огромный дорический портик у выхода на площадь, который местные, судя по разговорам в купе, называли просто «аркой», не считая нужным уточнять, чьей и в честь чего. Пар, крики носильщиков, свистки, и надо всем этим неистребимый лондонский запах угля, сырости и денег. Я вышел на площадь, поднял руку кэбмену и назвал адрес, который прислал Йеремия.
* * *
Маклер Йеремии сидел не в Сити, как я ожидал, а в переулке позади Треднидл-стрит, в доме, который приличным конторам полагалось бы стыдиться: облупленная штукатурка, кривая вывеска «Дж. Стаббс, коммерческие ссуды», и запах на лестнице такой, что аналитик во мне сразу занёс контору в графу «осторожно, но не факт что плохо». Иногда самые надёжные деньги пахнут хуже всего.
Сам мистер Джосайя Стаббс оказался под стать вывеске: грузный, красный, с шеей, переливавшейся через воротник, и с оловянной кружкой пива на столе, от которой в десять утра уже разило хмелем на всю комнату. Он не встал мне навстречу, а лишь качнул тяжёлой головой, будто оценивая тушу на рынке, и я увидел в его маленьких, заплывших жиром глазах то самое цепкое, быстрое внимание, которое я уже научился узнавать с первого взгляда — вне зависимости от того, во что оно было упаковано: в безупречный сюртук Финчли или в мятый жилет с пятнами от пива.
— Мистер Симмонс! — рявкнул он в сторону соседней комнаты, даже не повернув головы, прежде чем я успел сесть. — Где ведомость по векселю Хардвика, я вас спрашиваю? Третий час жду, а вы там чай, что ли, разводите вместо работы, безрукая вы скотина?
Из-за двери донёсся сдавленный, испуганный голос и звук уроненной бумаги. Стаббс скривился, как от зубной боли, отхлебнул пива и, не меняя выражения лица, вдруг развернулся ко мне всем корпусом, и голос его переменился так резко, что я на секунду усомнился, тот ли это человек.
— Мистер Лафайетт, — сказал он с приторной обходительностью, какая бывает у людей, знающих цену собственной грубости и умеющих включать и выключать её, как кран. — Простите великодушно за беспокойство, у меня тут, видите ли, целый зверинец вместо людей. Присаживайтесь, прошу вас. Мистер Йеремия писал о вас лестно, весьма лестно.
Я сел, отметив про себя, что «лестно» в устах этого человека звучало скорее как «выгодно», и перешёл сразу к делу, потому что чувствовал: время, потраченное на любезности с мистером Стаббсом, будет временем, вычтенным из моего собственного уважения к себе.
— Мне нужно двенадцать тысяч фунтов, — сказал я. — Первый взнос по контракту на два судна у Лэрдов, плюс небольшой резерв на непредвиденное. Остальное покрою из собственных оборотных средств по мере поступления.
Стаббс кивнул, отхлебнул ещё пива и раскрыл передо мной толстую конторскую книгу, куда, судя по всему, уже была вписана строка с моей фамилией — Йеремия, как обычно, подготовил почву заранее.
— Двенадцать тысяч, — повторил он, — это можно устроить, мистер Лафайетт, отчего же нет. Только деньги пойдут не вам на руки, а прямиком на счёт верфи, по каждому траншу отдельно, с распиской от Лэрдов на каждую сумму. — Он развёл руками с видом человека, вынужденного сообщить неприятную новость. — Вы уж извините меня великодушно, тут дело не в доверии, боже упаси, а в отчётности. Мистер Йеремия человек аккуратный, любит, чтобы всё сходилось до пенни, а я, стало быть, его расписки собираю.
Я едва не улыбнулся. Финчли на Ломбард-стрит, вежливый, накрахмаленный, говорил ровно ту же фразу другими словами, и вот теперь то же самое повторял мне пропойца с оловянной кружкой в переулке за Треднидл-стрит. Деньги во все века и во всех видах любили одно и то же: чтобы шли туда, куда назначены, и не задерживались в чужих карманах по дороге.
— Согласен, — сказал я. — Это разумно.
— Вот и славно, — обрадовался Стаббс, и, окрылённый лёгкой победой, потянулся было к перу, чтобы составить график выплат по своему разумению. — Проценты — восемь годовых, платежи ежеквартально, равными долями, первый уже через три месяца.
— Не пойдёт, — сказал я.
Он поднял глаза, и в них снова мелькнуло то самое цепкое внимание.
— Простите?
— Через три месяца у меня совпадут сразу несколько крупных выплат по другим обязательствам, — сказал я. — Мне нет нужды перечислять вам, каким именно. Важно другое.
Я подвинул к себе чистый лист, разлиновал его на колонки — месяц за месяцем, до августа — и в каждой вывел четыре строки: остаток на начало периода, приход, расход, остаток на конец. Ни единой статьи по существу, только суммы, безликие и оттого красноречивые сами по себе.
— Смотрите, — сказал я, пододвигая лист к нему. — Март: остаток небольшой, расходов много, к концу месяца ухожу почти в ноль. Апрель — то же самое, только ещё хуже, потому что мартовский ноль уже сидит остатком на входе. А вот май, когда закроется квартал у части моих контор, — приход перекрывает всё, и остаток снова растёт. Если ваш платёж встанет в марте, вы просите деньги ровно в ту неделю, когда у меня их физически нет, и придётся выбирать, кого подвести: вас или того, кому я обещал раньше.
Стаббс взял лист, повертел в толстых пальцах и уставился на него дольше, чем требовалось для понимания цифр — он смотрел не на суммы, а на саму форму: ровные колонки, остаток, переходящий из месяца в месяц, как эстафетная палочка, всю картину целиком в одном листе, вместо того чтобы листать три разных гроссбуха и держать сведение в голове.
— Вы это сейчас, что ли, вот прямо тут накидали? — спросил он, не поднимая глаз. — Пока говорили?
— Ну да, — в тон ему подтвердил я.
Он хмыкнул, отложил кружку — впервые за всё время нашего разговора — и побарабанил пальцами по столу, разглядывая лист ещё раз, уже