Для тебя бессмертный II - Сим Симович
Путь продолжался вдоль зловонного канала. Гул воды, несущейся по желобам, был музыкой. Музыкой порядка. Хаос природы загонялся в каменные рамки, подчинялся воле разума. Это и есть цивилизация — умение смыть за собой, не испачкав рук.
Впереди забрезжил свет. Выход к реке Адидже, туда, где сточные воды сбрасывались в бурный поток, уносящий скверну прочь от города. Там же, на берегу, располагались новые мельницы и склады. «Брюхо» Вероны. Место, где город жрал, чтобы жить.
Подъем по лестнице на свежий воздух дался легко, легкие с жадностью втянули речной бриз, смешанный с запахом муки и зерна. Контраст был разительным. Снизу — смерть и гниение, сверху — жизнь и хлеб. Но одно невозможно без другого.
Рыночная площадь гудела. Торговцы кричали, повозки скрипели, грузчики матерились, таская мешки. Жизнь била ключом. Но в этом шуме улавливалась фальшивая нота. Напряжение. Люди смотрели исподлобья, шептались, сжимая в руках тощие кошельки. Цены на хлеб росли. Война еще не началась, а спекулянты уже почуяли запах крови и золота.
В центре площади, у весов, возвышалась туша Бертольдо. Главный зерновой поставщик. Человек-пузырь, чье лицо лоснилось от жира, а пальцы были унизаны перстнями, каждый из которых стоил больше, чем жизнь крестьянина. Он орал на какую-то старуху, тыча ей в лицо горстью серой муки.
— Это отборное зерно, старая карга! Не нравится — жри траву!
Шаг замедлился. Движения стали плавными, тягучими, как у кота, увидевшего мышь. Вот она, гниль. Не в канализации, а здесь, под солнцем. Гниль, которая рядится в шелка и называет себя «уважаемым гражданином».
Гвардейцы, сопровождавшие инспекцию, молча расступились, образуя коридор. Толпа, заметив знакомую черную фигуру, стихла. Шум рынка оборвался, словно перерезали струну. Остался только скрип колес и тяжелое дыхание Бертольдо.
Купец обернулся. Его маленькие, свинячьи глазки расширились, когда он увидел, кто стоит перед ним. Спесь слетела с него мгновенно, сменившись липким, животным ужасом. Пот на его лбу выступил крупными каплями.
— В-ваше Преосвященство… — голос Бертольдо дал петуха. — Какая честь! Мы… мы тут торгуем… кормим народ…
Рука в черной перчатке легла на край прилавка. Палец провел по рассыпанной муке. На ощупь она была странной. Слишком грубой. Слишком сухой.
— Кормишь? — вопрос прозвучал тихо, почти ласково. — Это похвально. Христос велел делиться хлебом.
Пальцы подцепили щепоть «муки», поднесли к носу. Запах пшеницы был слаб. Зато отчетливо пахло сосной. Свежими, смолистыми опилками.
Улыбка, не предвещающая ничего хорошего, тронула губы.
— Но Христос, насколько я помню, не превращал дерево в хлеб. Или ты, Бертольдо, святее Спасителя и сотворил новое чудо?
Купец побледнел, став похожим на кусок старого сала.
— Это… это отруби! Для… для текстуры! Времена тяжелые, война… мы экономим…
— Экономишь. Разумно.
Рука метнулась вперед быстрее, чем глаз мог уследить. Пятерня вцепилась в жирный загривок купца, рывком опрокидывая его лицом в открытый мешок. Бертольдо захрипел, барахтаясь, поднимая облака белой пыли.
Толпа ахнула и подалась вперед. Они ненавидели этого жирного ублюдка. Они знали, что их обманывают, но терпели, потому что не было выбора. Теперь выбор появился.
Рывок — и голова купца снова вздернута вверх. Лицо облеплено мукой, глаза слезятся, рот хватает воздух.
— Марко! — приказ, брошенный через плечо.
Капитан гвардии вырос рядом, протягивая нож. Острый, тонкий клинок для разрезания бумаги, но в умелых руках — страшное оружие.
— Вспори этот мешок. И вон тот. И третий.
Лезвие прошлось по мешковине с противным треском. Содержимое высыпалось на брусчатку. В белой массе отчетливо виднелись желтоватые вкрапления. Опилки. Мелкая древесная труха, смешанная с плохой мукой в пропорции один к одному. Половина веса — дерево. Половина цены — чистая прибыль. Половина питательности — смерть от заворота кишок.
— Ты продаешь людям дерево по цене зерна, — голос стал ледяным, пробирающим до костей даже под июньским солнцем. — Ты набиваешь свой кошелек, пока их дети пухнут от голода. Это не жадность, Бертольдо. Это измена. Ты крадешь силы у города, который готовится к осаде. Ты — союзник Эццелино, даже если сам того не понимаешь.
— Я заплачу! — взвизгнул купец, пытаясь вырваться из железной хватки. — Я отдам все! Золото! У меня есть золото! Я пожертвую церкви!
— Церкви не нужно твое золото. Церкви нужно, чтобы ты был сыт.
Толпа замерла. В воздухе повисло ожидание чего-то страшного и одновременно справедливого.
— Ты говорил, что это хороший продукт. Отборный. Что ж, не будем голословными.
Рука разжала хватку на загривке, но тут же схватила купца за челюсть, сжимая ее так, что рот раскрылся в немом крике боли.
— Ешь.
— Ч-что?..
— Ешь свой товар, Бертольдо. Весь мешок. Ты же не хочешь оскорбить нас отказом от такого «отборного» угощения?
Знак гвардейцам. Двое дюжих солдат подхватили купца под руки, ставя на колени перед рассыпанной кучей. Третий зачерпнул полную горсть смеси муки и опилок.
— Нет! Не надо! Я задохнусь! — вопль оборвался, когда сухая смесь была с силой забита в глотку.
Кашель. Дикий, раздирающий легкие кашель. Белая пыль вырывалась из носа и рта. Глаза вылезали из орбит. Сухая мука забивала дыхательные пути, опилки царапали нежное нёбо, впитывая влагу, превращаясь в клейстер, который невозможно проглотить и невозможно выплюнуть.
— Воды… — прохрипел Бертольдо, лицо которого начало синеть.
— Вода стоит денег, — равнодушный ответ. — А ты сказал, что времена тяжелые. Нужно экономить. Жуй.
Вторая горсть. Третья. Купец бился в руках солдат, сучил ногами, но железная хватка не ослабевала. Толпа смотрела завороженно. В их глазах не было жалости. В них было мрачное, первобытное удовлетворение. Справедливость восторжествовала. Зло наказывало само себя. Тот, кто морил их голодом, теперь давился собственной жадностью.
Это было жестоко. Грязно. Но это был язык, который