Для тебя бессмертный II - Сим Симович
Подали кубок. Холодное, разбавленное водой вино. Жидкость текла по горлу, оживляя, смывая привкус пыли и лжи.
— Как прошло, Ваше Преосвященство? — из тени бокового нефа выступил Джованни. Его глаза, привыкшие к чтению шифровок, блестели в полумраке.
Ухмылка сама собой наползла на лицо.
— Они готовы жрать землю, Джованни. Если я скажу им, что Эццелино ест младенцев, они поверят. Если я скажу, что он сам Дьявол, они пойдут на него с вилами. Сегодня мы купили их души за пучок соломы и зеркальце. Дешево.
— Леонардо переживал, что облака закроют солнце.
— У Леонардо слишком много сомнений для гения. Солнце никогда не подводит тех, кто умеет ждать. А если бы закрыли… — плечи пожались, сбрасывая остатки напряжения, — мы бы придумали другое чудо. Статуя заплакала бы кровью. Или голубь сел бы мне на плечо. Толпа хочет верить. Ей просто нужен повод.
Шаги гулко отдавались в пустом нефе. Путь лежал в ризницу, где уже была приготовлена обычная одежда. Кожа, шерсть, металл. Одежда мужчины, а не идола.
— Что с купцами? — вопрос был брошен через плечо.
— Ропщут. Налог на войну им не по вкусу. Говорят, что торговля встанет.
— Ропщут… — слово было попробовано на вкус. — Хорошо. Пусть ропщут. Овца должна блеять, когда ее стригут. Главное, чтобы не кусалась. А если кто-то решит показать зубы… напомни им про Альбицци. Напомни им, как быстро золото превращается в свинец расплавленный в глотке.
В ризнице было темно и пахло ладаном и старым деревом. Привычный запах лжи. Но сейчас он не раздражал. Он был инструментом.
Переодевание заняло минуты. Епископ исчез. Остался Виктор. Хищник, сменивший шкуру.
— Отправь глашатаев в предместья. Пусть разнесут весть о чуде. Приукрасьте. Скажите, что ангелы спустились с небес и заточили мечи гвардейцев. Чем бредовее, тем лучше. Народ любит сказки. А завтра… завтра мы пойдем смотреть, как эти сказки воплощаются в жизнь. В виде новых крепостных стен и полных амбаров.
Выход через боковую дверь вел во внутренний дворик. Там, под сенью кипарисов, жара отступала. Фонтан тихо журчал, создавая иллюзию покоя. Иллюзию. Весь этот город, вся эта жизнь была одной большой, искусно построенной иллюзией.
Рука зачерпнула воду из чаши фонтана, плеснула в лицо. Холод обжег кожу, возвращая ясность мысли.
Гул с площади всё ещё доносился, но теперь он звучал иначе. Не как требовательный рев голодного зверя, а как сытое урчание. Зверь накормлен. Зверь получил свою порцию величия. Теперь зверя можно запрягать.
— Знаешь, Джованни, — голос стал тихим, задумчивым. — Иногда мне кажется, что самое страшное оружие — это не порох Леонардо и не яды твоего ордена. Самое страшное оружие — это надежда. Дай человеку надежду, что он избран, и он сам наденет ошейник, да еще и спасибо скажет.
Писец промолчал. Ему не платили за философию. Ему платили за исполнение.
— Идем. У нас инспекция канализации. После общения с «святым народом» мне срочно нужно окунуться в дерьмо настоящее, чтобы восстановить баланс. К тому же, я слышал, там поймали крысу покрупнее обычных.
Взгляд упал на собственные руки. Чистые. Ни капли крови. Пока что. Но день только начинался, и Верона, эта прекрасная, гнилая, живая шлюха, требовала к себе внимания. И Виктор Крид был единственным, кто умел удовлетворить её ненасытные аппетиты.
Резкий поворот на каблуках. Тень от фигуры легла на древние плиты, длинная, ломаная, похожая на когтистую лапу дракона. Игра продолжалась. И следующий ход был за крысами в подземельях.
— Не отставай, — брошено в пустоту.
И пустота послушно двинулась следом.
Вонь стояла такая, что, казалось, ее можно резать ножом и намазывать на хлеб вместо прогорклого масла. Густой, тяжелый дух нечистот, гниющих отбросов и застоявшейся воды ударил в нос сразу, стоило тяжелой решетке, закрывающей вход в нижний ярус города, со скрежетом подняться вверх. После сладковатого ладана и воска собора этот запах казался пощечиной. Грубой, грязной, но честной. В отличие от молитв, дерьмо не лжет. Оно просто есть. И если с ним не разобраться, оно убьет город быстрее, чем любая армия вторжения.
Факел в руке чадил, разбрасывая багровые блики по осклизлым стенам туннеля. Сапоги из грубой кожи, подбитые железом, чавкали, утопая по щиколотку в вязкой жиже. Здесь, в чреве Вероны, не было места золоту и парче. Здесь царил камень, мрак и крысы размером с добрую кошку, шныряющие в тенях с наглостью хозяев жизни.
Спуск вниз был долгим. Винтовая лестница, скользкая от плесени, вела в мир, о существовании которого благородные доны и дамы предпочитали не знать, справляя нужду в ночные горшки и выплескивая содержимое в окна. Идиоты. Они думали, что дерьмо исчезает по мановению волшебной палочки. Но оно стекало сюда, копилось, бродило, грозя выплеснуться наружу чумой и холерой. Римляне знали толк в акведуках и стоках. Потомки забыли. Пришлось напоминать.
— Уровень воды спал, Ваше… — голос прораба, коренастого детины с лицом, похожим на печеную картофелину, дрожал. Он боялся. Все они боялись. Не темноты, не крыс, а фигуры, шагающей впереди.
Взмах руки прервал лепет. Титулы здесь ни к чему. Здесь нужны цифры и факты.
Взгляд скользнул по кладке свода. Новые кирпичи, скрепленные раствором, секрет которого был вытянут из памяти о временах Цезарей, держались крепко. Вулканический пепел, известь, щебень. Смесь, что твердеет в воде, а не размокает. Арка уходила в темноту, широкая, высокая — двое могут пройти плечом к плечу, не задевая головой потолок.
— Вычистили затор у восточного шлюза?
— Так точно. Там… — прораб замялся, вытирая потный лоб грязным рукавом. — Там нашли трупы. Троих. Видать, бродяги или… те, кого искали кредиторы. Они забили сток.
— Сжечь. Пепел в реку. Если вода встанет еще раз — трупов станет на одного больше. И этот один будет носить твою тунику.
Жесткость была необходима. Милосердие в вопросах санитарии — это путь к эпидемии. Одна больная крыса, один забитый сток,