Владимир Коваленко - Кембрийский период

Другим вопросом было — как потом издать рукопись? Бумаги не было. Пергамент и восковые дощечки были хороши многоразовостью, в случае пергамента довольно условной, но по цене не годились. Как и из чего делают бумагу, Клирик помнил очень смутно, да еще отчего-то хотелось пойти своим путем. Латинская Библия — это около пяти миллионов знаков. Положив по квадратному сантиметру на знак, в первых книгах шрифт должен быть крупным, получим площадь в пятьсот квадратных метров. Из чего можно эти метры получить?

Ткань? Дорого. И техника еще сложнее, чем для бумаги…

Эйлет заглянула через плечо.

— Во дни Ирода, царя Иудейского… Что это?

— Евангелие, — сообщила Немайн, — на валлийском языке. Чем мы хуже латинян и греков? Они-то читают писание на своем языке!

И собралась продолжить работу. Не тут-то было! Не наградили родители Клирика в свое время старшим братом. Вот сестра как раз была, но не настолько старшая, чтобы ухватывать братика под мышку и нести в зал. Клирик вообще настолько привык ко всеобщему опасливому почтению, что опомнился уже на половине дороги.

— Что ты делаешь? — Немайн была ухвачена поперек туловища, и вырваться не могла. — Отпусти.

Пнула похитительницу пяткой. Та не обратила внимания. Попасть по лодыжке не получилось. Не к месту вспомнился анекдот про ежика. Который сильный, крутой — но легкий. Немайн, конечно не ежик — и для своего роста весила удивительно много. Так что через несколько шагов Эйлет начала задыхаться, а захват — слабеть. В результате выглянувшая на шум Глэдис обнаружила тузящихся дочерей. Приемная — на лице истаивает дурацкая улыбка — брыкается, родная ее куда-то тащит с крайне целеустремленным видом. Несолидно для взрослых девушек. Но сколько его, того детства, осталось? Старшенькая уже замужем, Эйлет следующая. А сида, похоже, всерьез ощущает себя ее младшей сестрой. И хорошо. Меньше проблем. А то у Гвен что-то разболелось горло…

— Мне некогда разбираться с ребяческими глупостями, — мать строго погрозила пальцем дочерям, — но вы двигались в зал к отцу? Так посмотрите на себя, и соизвольте принять вид, подобающий леди! Особенно Немайн…

И захлопнула дверь.

— Ладно, — сказала Немайн, — возвращаемся, наряжаемся, успокаиваемся… Особенно я. Учти, сестренка: камнями нас теперь забьют вместе. Я-то собиралась подождать епископа Теодора. И суд пережить.

Эйлет вместо ответа полезла обниматься. На этот раз хоть в воздух не подняла. Первый удар сердца Клирик был возмущен нежностями. Которые сам же и развел, как сидовский обычай. Слышал от своих девушек, что при объятиях у них возникает ощущение общности. Решил, что так быстрее впишется в семейку. Не учел одного: его собственный организм теперь реагировал почти так же. Только, видимо, сильнее. Иначе в родном веке бытовые мудрецы не записывали женскую дружбу в небылицы. Уже на втором ударе сердца Немайн была готова вместе с Эйлет — хоть под булыжники.

Готовились долго и серьезно.

В зале было еще людно. Дэффид сразу заметил решимость на лице Эйлет и искусственное бесстрастие Немайн, зачем-то прихватившей свой посох с крестом.

— Вы знаете, кто моя сестра! — крикнула Эйлет. — И вот, сейчас я застала ее записывающей для какого-то Феофила собственное Евангелие. На нашем языке! И я решила, что мы должны слышать все, от первого и до последнего слова! Пусть она говорит, а записать могу и я, я пишу быстро…

Лорн ап Данхэм кивнул сам себе. Чего-то в этом роде он и ждал. То, что для людей века — для сидов не более, чем годы. Но это должен знать Гулидиен!

— Я схожу за королем. Пятое евангелие… Это слишком важно. — как всегда, рассудителен. Остальные сидят, разинув рты, и даже кружки с пивом позакрывать забыли.

— Лорн, погоди! Это будет НЕ Евангелие от Немайн, — сообщила сида. — Сестра не все правильно поняла. Это будет Благая Весть от апостола Луки, изложенная нашим языком. Скажу больше — это будет то, что сейчас принято называть Благовествованием от Луки, но это — не безусловная истина, и я хочу, чтобы вы сразу поняли и признали это. То, что я сейчас начну рассказывать, а моя сестра записывать, доносит до нас голос святого мудреца, в преклонные годы вспоминающего былое. Апостола — но всего лишь человека, который мог не все вспомнить совершенно точно. И который совершил труд записи Благой Вести именно оттого, что увидел неточности в рассказах других евангелистов. Более того, слова апостола Луки донесутся к вам не напрямую, но через мои уста, и через руки десятков переписчиков, снимавших копии с копий священного текста. Голос этот потому будет хриплым и не всегда внятным, но я, вслед за святым Лукой, полагаю, что добрым христианам должно знать историю, которая и составляет суть нашей веры. Теперь я умолкаю, и далее будет раздаваться голос евангелиста, — Немайн опустила голову, речь стала ровной, медленной, как равнинная река, и неожиданно низкой, словно и впрямь говорил другой человек. — Потому как многие начали уже составлять повествования о совершенно известных среди нас событиях…

К себе в комнату сводные сестры вернулись за полночь.

Немайн сразу уткнулась лицом в подушки.

Эйлет присела рядом, руки принялась искать у Немайн в голове, растерли шею, принялись массировать между плечами… Немайн довольно замурлыкала. Это было именно то, что надо: после нескольких часов монотонного говорения с прижатым к груди подбородком.

— Мне начинает казаться, что я вышла замуж! — прошипела ей в ухо Эйлет. — Причем заполучила разом мужа и ребенка.

— Хороший опыт, — отозвалась Немайн, — в жизни пригодится.

— Угу. Не понимаю, как я тебя терплю? И как я без тебя жила все эти годы?

— Не знаю. Но отомщу! О, хоть что-то на месте, — в руках у Немайн оказался массивный роговой гребень. — Трепещи, липа золота, твою листву я буду расчесывать. Или тебе тоже сперва размять шейку?

Это было ее сестринской обязанностью — каждый вечер и каждое утро расчесывать метровую гриву Эйлет. Впрочем, необременительной и приятной.

— Обязательно. Думаешь, писать вдогонку за тобой легко? Нет-нет, говорила ты медленно и важно, молодец. Но ни разу не повторила сказанного! И еще: ты мне должна два позвонка!

— Это как?

— У тебя же в шее на два больше!

— Уже посчитала… Ну и сестренка у меня.

— Твоя школа!

Чья же еще. Эйлет не забыла припомнить новообретенной сестре обещание сделать из нее настоящую стерву. Клирик подошел к делу серьезно. Даже "Устав стервы" сочинил. Когда Эйлет начала пересказывать его содержание сестрам и матери, те пришли в ужас. Дэффид — пришел в восторг, и посоветовал соблюдать до буквы! Эйлет заранее предупредила сестер и подружек, что пару недель будет сущей свинюшкой…