Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

— Я, — кивнул я. — Вы читали?

Лицо ее осветилось — и на этот раз удивление было уже другого рода, смешанное с почти детской радостью узнавания.

— Читала! — выдохнула она. — И не просто читала — сама разгадывала. Все слова подобрала, кроме одного. А теперь вижу автора во плоти… Петербург большой, а свел нас вот так, на пороге вашей квартиры, — она неловко улыбнулась и добавила: — Просто не ожидала, честное слово.

Объяснение выглядело складным. Читательница, удивленная встречей с автором — что ж, такое и впрямь случается. Я улыбнулся в ответ, и Александра Владимировна, кажется, окончательно успокоилась. Маленькая Софья тем временем разглядывала меня с тем серьезным, изучающим вниманием, какое бывает только у детей, еще не научившихся скрывать любопытство.

— Анастасия, проводи Александру Владимировну и ее дочь в спальню, — сказал я. — Пусть располагаются.

Настя кивнула и повела гостью и девочку в дальнюю комнату, ту самую, где еще утром она жила вместе со своей сестрой. Я вернулся к мольберту, но работать уже не мог — стоял, прислушиваясь к голосам за стеной. Через несколько минут Настя вышла. Она приблизилась ко мне нерешительно, остановилась в двух шагах и посмотрела виновато — так смотрят дети, когда ожидают нагоняя.

— Роман, — начала она, — я должна рассказать, как все вышло.

Я отложил кисть и повернулся к ней.

— Что-то не так? — поднял я бровь.

Хотя конечно то, что будущая компаньонка Насти пришла с ребенком, не могло меня не удивить. Возможно, с этим и связано поведение девушки.

— Понимаешь, — Настя заговорила быстро, слегка запинаясь, — я поехала по первому адресу. Дама, которая дала объявление, ее звали Марья Семеновна, уже нашла себе место. Но когда узнала, что я ищу компаньонку, сказала, что у нее есть подруга — Александра Владимировна. Вдова. И что та согласится, если я не буду против присутствия ребенка, — Настя перевела дух. — Муж Александры умер полгода назад от лихорадки. Она осталась одна с малюткой на руках, без средств, без родни. Перебивается случайными заработками. Сама она не дворянка, но воспитание у нее самое аристократическое — манеры, речь, вкус. Где она его получила, Марья Семеновна не знает: Александра ей этого никогда не рассказывала.

Настя замолчала, теребя край платка. Потом подняла на меня глаза и сказала уже тише:

— Мне стало жалко ее, Роман. И я подумала: может, это знак? Если мне нужна помощь, почему бы не помочь той, кто сама в нужде? К тому же Софья… при ее виде я просто не смогла бы сказать «нет», — она слабо улыбнулась. — Скажешь, глупо?

— Не глупо, — ответил я. — Сколько она просит?

— Двадцать рублей в месяц. Стол и комната — с нас.

Цена была умеренной. Я прикинул — двадцать рублей при наших расходах погоды не делали, а спокойствие Насти стоило куда дороже.

— Хорошо, — сказал я. — Пусть остается, ты ведь ее уже выбрала. А там посмотрим.

Настя просияла. Она порывисто сжала мою руку, пробормотала «спасибо» и ушла обратно в спальню — помогать новой компаньонке обживаться. А я остался у мольберта и вновь взялся за кисть. Но работа не шла. Что-то мешало — маленькая заноза, засевшая в мыслях.

Я снова и снова возвращался к тому мгновению в прихожей: лицо Александры Владимировны, когда она услышала мою фамилию. Удивление. Растерянность. Почти испуг. Я видел это ясно — не придумал, не домыслил. И объяснение про крестословицу вышло складным, но… слишком уж быстро она перевела взгляд на газеты. Будто искала, за что зацепиться, чтобы скрыть другую причину.

Я отложил кисть и задумался, глядя в темное окно. Может, мы раньше где-то виделись? Возможно ли, что это отголосок «прошлого Романа», до моего вселения в его тело? Он ведь жил здесь, в Петербурге. Учился. За полгода благодаря тренировкам я сильно вытянулся и раздался в плечах. Если сравнивать меня нынешнего и того парня полгода назад, то можно даже подумать, будто это два разных человека. Но почему у меня самого чувство, что я видел эту женщину раньше? Неужто память Романа хочет что-то подкинуть, как было в первые недели моего вселения? Нет, тут что-то иное. Тогда на меня накатывало, как «озарениями». Сейчас же…

Тряхнув головой, я постарался отстраниться от всех этих мыслей. Подсознание — штука причудливая. Если мы виделись раньше, или эту женщину видел прошлый Роман, то я обязательно об этом вспомню. Просто чуть позже.

20 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Когда за девушками закрылась дверь, Настя обернулась к Александре и вдруг почувствовала неловкость — все-таки она осталась наедине с человеком, которого видит впервые, а теперь им предстояло жить в одной комнате. Впрочем, Александра улыбнулась ей просто и открыто, и напряжение спало.

— Ну вот, — сказала Настя, кивая внутрь спальни. — Теперь это наша с вами комната. И Софьина.

Она провела Александру в бывшую спальню сестер. Комната выглядела полупустой: одна кровать аккуратно заправлена, вторая стояла голая — только деревянный остов, с которого Аня сняла белье, оставив голый матрас. В углу помещался платяной шкаф, у окна — маленький столик с зеркальцем.

— Вот здесь будете спать вы с дочкой, — Настя указала на пустую кровать. — Правда, кроватки для Софьи у нас нет. Но мы что-нибудь придумаем.

Александра огляделась. Комната была скромной, но чистой, с высоким потолком и белеными стенами. Из окна тянуло холодком, однако печь, протопленная с утра, еще держала тепло. Она сняла с дочки шапочку — светлые кудряшки рассыпались по плечам, расстегнула на ней пальто и усадила на край пустой кровати. Софья немедленно принялась разглядывать узор на покрывале Настиной соседней кровати, водя по нему маленьким пальчиком.

— Располагайтесь, — сказала Настя. И чуть подумав, добавила, — а я пока кликну Тихона.

Она вышла в коридор и позвала слугу. Тихон явился через минуту, вытирая руки о штаны.

— Чего изволите, барышня?

— Сходи до домовника, — распорядилась Настя. — Спроси, нет ли у него кроватки для дитя. Или хоть какой люльки. Скажи — на