Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов

— Не порвется, Архип. Внутри канат будет. Ты когда-нибудь пробовал порвать просмоленный корабельный трос? Вот то-то же. А мягкость нам нужна, чтобы телега не скакала по камням, а облизывала их.

Я посмотрел на кузнеца жестко.

— И вот еще что. С серой шутки плохие. Вонь будет стоять такая, что чертям тошно станет. И ядовито это. Поэтому варить будем только на открытом воздухе, под навесом и с наветренной стороны. Никаких закрытых помещений. Кто надышится — молоком отпаивать и в баню.

Архип помолчал, пожевал губами, глядя на мой чертеж. Потом махнул рукой.

— Ладно. Раз вы говорите… Сделаем форму. Только чугун лить — это к литейщикам надобно, я ж по ковке больше.

— Форму Мирон на себя возьмет, — кивнул я Черепанову. — Твоя задача, Архип — пресс винтовой соорудить, чтоб эту форму сдавливать, пока она в печи томится.

Мы распределили роли быстро, по-военному. Раевский взялся за расчеты пропорций смеси — ему, как человеку образованному, доверия с весами было больше. Мирон с Архипом ушли шушукаться насчет оснастки.

— Ефим! — окликнул я нашего есаула.

— Здесь я, Андрей Петрович.

— Твоя задача как можно быстрее добраться до Степана. Нам нужна сера. Много серы. Пусть ищет её где хочет. У аптекарей, у пороховых дел мастеров, хоть из-под земли достанет. Нам нужны пуды.

Савельев кивнул.

— Еще что-то нужно?

— Нет. Уже можешь собираться. — Тот по военному развернулся и ушел.

Я оглядел присутствующих.

— Елизар. Еще глина нужна, белая и жирная, без песка. И пенька.

— Найдем, — старовер улыбнулся. — Родичи горшки делают — они толк в этом знают.

В дверях показалась борода Фомы. Наш следопыт переминался с ноги на ногу, чувствуя себя неуютно в кабинете.

— А мне чего, Андрей Петрович? Опять в болото лезть?

— Тебе, Фома, самая важная задача. Зима близко. Нефть на морозе густеет. Если мы сейчас не подготовимся, в морозы будем лапу сосать, а не качать.

Я развернул карту с отмеченным оврагом.

— Берешь плотников с инструментом и едешь на точку. Надо поставить два сруба. Прямо над выходами нефти. Добротные, с двойными стенами, просыпанными опилками или землей. Тепляки.

Фома почесал затылок.

— Это чтоб жиже тепло было?

— И жиже, и людям. Внутри печь сложишь, но так, чтобы искра наружу не вылетела. Трубу высокую, с искрогасителем. Пол наклонный, желоб в приямок. Чтоб нефть самотеком в теплое нутро шла, а там мы её черпать будем. До белых мух должен успеть.

— Успеем, — кивнул Фома. — Лес там строевой есть, срубим быстро.

Когда кабинет опустел, я остался один. Тишина постепенно возвращалась, заполняя пространство после нашей бурной дискуссии.

На столе стояла бутыль с мазутом. Темная и густая жидкость едва колыхалась за стеклом.

Я подошел к столу, провел пальцем по горлышку.

Странно все-таки устроена жизнь. В прошлом веке люди голову ломали, как от этой дряни избавиться, сливали в реки, жгли зазря. А здесь, в девятнадцатом, это ключ ко всему.

— Ну здравствуй, резина, — тихо сказал я, глядя в черную глубину бутыли. — Мы с тобой давно не виделись.

Мазут молчал, но мне казалось, что в его густой черноте прячется упругая сила, готовая принять любую форму, которую я ей прикажу. Колесо истории скрипнуло и покатилось немного мягче.

* * *

Мы выехали затемно. Тайга еще спала, укутанная в сырой предрассветный туман, но «Ерофеич» уже проснулся, недовольно фыркая и поплевывая паром.

Я занял место за рычагами, чувствуя привычную дрожь машины. Аня устроилась рядом, закутавшись в дорожный плащ так, что виднелся только нос да блестящие глаза.

— Ну, с Богом, — пробормотал я, скорее по привычке, чем от большой набожности.

Рывок — и мы тронулись. Гусеницы с лязгом вгрызлись в землю, оставляя за спиной спящий лагерь. Впереди были полдня пути и Екатеринбург.

Странное дело: я ехал в город на беседу. К священнику.

И, честно говоря, я бы предпочел сейчас прорываться через кордон со штуцером в руках.

Я посмотрел на Аню. Она сидела смирно, но я видел, как подрагивают уголки ее губ.

— Чего смеешься? — буркнул я, перекрикивая гул котла.

Она чуть сдвинула воротник плаща.

— Ты такой напряженный, Андрей. Вцепился в рычаги, смотри не оторви их.

— Дорога скользкая.

— Дорога нормальная. Не ври мне, Воронов. Ты боишься.

— Я? Боюсь? — я фыркнул, чуть добавив пару, чтобы «Ерофеич» бодрее перевалил через корень. — Я, душа моя, не боюсь. Я… тактически опасаюсь.

— Кого? Отца Серафима? Старичка божьего одуванчика?

— Этот одуванчик, Аня, может одним росчерком пера перечеркнуть все наши планы. «Не готов, раб божий Андрей. Иди, кайся, постись, молись и приходи через три года». И всё. Никакой свадьбы.

Аня рассмеялась, звонко и беззаботно. Ей было легко. Она выросла в этом времени, для неё церковь, попы и иконы — это часть ландшафта, как березы или снег. А я? Я человек, который в церкви то бывал несколько раз, зато знает, что есть квантовая физика и теория струн. И теперь мне нужно идти к человеку, который свято верит, что мир создан за шесть дней, и убедить его, что я достоин взять в жены дворянку.

— Не перечеркнет, — сказала Аня, успокоившись. — Ты же герой. Спаситель. Народный заступник.

Мы как раз проезжали мимо одной из деревень. Убогие избушки, покосившиеся заборы, лай собак. Но стоило нам показаться на дороге, как мужики, чинившие прясло, побросали топоры. Бабы, шедшие с ведрами, остановились.

Они махали нам. Не как барину, с подобострастием и страхом. А как… как Гагарину, наверное. С искренней и простой радостью.

Один дед даже шапку снял и перекрестил наш дымящий вездеход.

— Видишь? — Аня кивнула на них. — Они помнят пожар. Помнят тиф. Для них ты почти святой. Отец Серафим это знает. Он не глупый человек.

— Надеюсь, — проворчал я.

Лес начал редеть. Мы вышли на тракт. Здесь трясло меньше, и «Ерофеич» побежал веселее.

— Давай прорепетируем, — предложила Аня, доставая свой блокнот. — Представь, что я — отец Серафим.

— У тебя бороды нет.

— Воображение включи. — Хихикнула она. — Итак, сын мой Андрей. Скажи мне, как ты понимаешь долг главы семейства?

Я закатил глаза.

— Долг главы семейства — обеспечить семью, защитить от врагов и не дать помереть с голоду. Построить дом, посадить дерево…