Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

Лихарев слушал, не перебивая. Потом положил карандаш.

— Значит, вода. И повар.

— Вода и повар. Виноваты все четверо, но повар больше. Водонос дурак, а повар обязан был кипятить и знал зачем.

Лихарев тяжело поднялся, оперся кулаками о стол. Я уже открыл рот, чтобы сказать про наказание, но Корнев меня опередил. Он шагнул вперед и заговорил быстро, будто боялся, что если не успеет, скажут что-нибудь непоправимое.

— Антон Власьевич. Вы сейчас скажете пороть. Я знаю. И правильно бы, за такое-то. Только государь ведь летом запретил. Телесные отменили. А ежели теперь всыпать по старинке, так это уже не порядок, а самоуправство. За это самое с меня и спросят. Трибунал, увольнение со службы. А то и в крепость угодить недолго. — Он потер щеку. — Не хочется как-то. Из-за этих дураков под суд идти.

— Знаю, что запретил. — Лихарев смотрел в стол. — Думаешь, я устава не читал? Знаю.

— Так что тогда делать?

— А что делать, непонятно. — Лихарев сел. — В дисциплинарный батальон бы их. Только где он, тот батальон? Далековато. Пока конвой снаряжу, пока довезу, пока туда-обратно бумаги. Несерьезно. А главное, их и не примут. С возможным тифом кто их возьмет в общий барак? Выходит, некуда.

Он помолчал, глядя на стол, будто там был написан ответ.

— Раньше хоть порки боялись. Этим многих и держали в дисциплине. А теперь? Теперь солдату что скажешь, то и мимо ушей. Отвечать-то по-настоящему нечем.

— Наказать надо, — сказал Корнев. — А то ведь другие смотрят. Увидят, что за такое никому ничего, и ничего хорошего из этого не выйдет.

Лихарев побарабанил пальцами.

— Ладно. Сделаем так. Пороть не велю, за это ты прав, под суд мне идти неохота. Но и спустить нельзя, тут ты тоже прав. — Он поднял на Корнева тяжелый взгляд. — Скажи унтерам. Пусть виноватым растолкуют как следует, что так нельзя, чтоб те запомнили надолго. На всю оставшуюся службу. Зуботычину пока никто не отменял. И государь наш ее, слава богу, тоже не запрещал.

— Понял, — сказал Корнев.

— Погоди, вдруг ты не все понял. — Лихарев поднял палец. — Растолковать пусть растолкуют, но с умом. Не чересчур. Чтоб точно ничего не сломать. Ни ребер, ни носов. И чтоб потом эти четверо доктору нашему на стол не легли. Мне сейчас каждый лишний больной хуже японской пули. Понял теперь? Поучить поучите, но так, чтоб человек к вечеру на ногах стоял.

— Понял, Антон Власьевич. Мера будет.

— Вот. И еще. Чтоб в отряде про это узнали все до последнего солдата. Не тайком в углу, а так, чтоб слух пошел. Пусть каждый кашевар зарубит на носу, чем колодезная вода оборачивается. Мне другой науки тут не из чего дать.

Я слушал и молчал. В целом разумно. Синяк заживает, ребро срастается неделями, а покойник не встает вовсе. По нынешним меркам это даже гуманно. В тюрьму на долгие года за меньшее отправляют.

Теперь надо было сказать про третью роту. Она у меня в изоляции сидела, запертая, чтоб зараза не расползлась по остальным. Люди в ней маялись без дела, а без дела солдат портится быстрее, чем от хвори.

— Антон Власьевич. Третья рота. Ее из карантина выпускать нельзя, к прочим мешать тоже. Но и просто держать под замком плохо. Давайте займем их работой. Пусть роют. Землянки нужны, нужники надо переносить подальше от жилья и от воды, ямы копать, засыпать старые. Работы навалом. То есть пусть делают то, чем сейчас заняты другие.

— Дельно. — Лихарев кивнул. — Я и сам про то думал. Пусть копают, все польза, и людям занятие. Стало быть, распорядимся.

— Только одно, — сказал я, и он глянул на меня. — Не гнать их. Не выжимать до пота, до упаду. Это важно.

— Отчего вдруг? Солдат для того и солдат, чтоб землю рыть, — сказал Лихарев. Но на деле все он понял. Это он так сказал, чтоб я не расслаблялся.

— Оттого, что половина из них, может, уже заражена, а сами того не знают. Тиф ведь не сразу валит. Сидит в человеке дней десять, зреет. И вот тут все решает, сдюжит организм или нет. Если человек в тепле, сыт, не переутомлен, тело часто само справляется. Многие и не слягут вовсе, переболеют на ногах, легонько. А загони я его на тяжелую работу, до седьмого пота, сердце и не выдержит. Оно и так под ударом. Работа его добьет. Получу тогда не землекопов, а мертвецов. Своими руками их в яму и уложу, ту самую, что они копают.

Лихарев слушал внимательно. Он вообще слушал хорошо, редкое качество для начальства.

— Занятная штука выходит, — сказал он. — С одной стороны, гонять нельзя, помрут. С другой, и без дела оставить нельзя. Я ведь солдата знаю. Запри его в землянке без работы, дай сидеть да думать, заболеет он или нет, свалится завтра сосед или он сам, так он через три дня с ума сойдет от этих мыслей. От тоски человек скорее пропадает, чем от лопаты. Ему руки занять надо, голову отвлечь.

— Верно, — согласился я. — Занять надо. Только спокойно.

— Вот и порешим. — Лихарев повернулся к Корневу. — Пусть третья копает. Землянки, нужники, что доктор укажет. Но без надрыва. Кто уморится, дай передохнуть, не пинай. Разбей на смены. Отработал час, посиди, попей чайку. Понял меня?

— Понял, — сказал Корнев. — Вполсилы. Сделаю.

— И с виноватыми не забудь разобраться. Как условились. Чтоб больно было, но целы остались.

— Не забуду. — Корнев повернулся и вышел.

Полог за ним опустился. Мы с Лихаревым остались вдвоем. Он налил из чайника в жестяную кружку, пододвинул мне.

— Пейте, доктор. На вас лица нет.

Кипяток был чуть теплый, но я выпил. Через какое-то время снаружи, недалеко, со донеслись глухие звуки. Унтера приступили к злому воспитательному делу.

Лихарев тоже слушал, не отрываясь от кружки.

— Сколько человек может умереть из-за четырех дураков, — задумчиво сказал он.

Я допил чай и пошел заниматься больными.

Утром приполз обоз.

Я ждал его как манны небесной. По моей заявке должны были привезти все, что нужно для