Лев Соколов - Последний брат

Служанки нацелились на Агату взглядом вышколенных керберов.

— Если что будет нужно, — продолжал Ипатий, — Димитрия попросишь… — Он указал на старика. — Слушайся его во всем. Он тебе, пока все не прояснится, старший.

— Ладно служанки, — хихикнула оправившаяся девушка. — А Димитрия-то не боитесь ко мне приставлять? А ну как вспомнит молодость, раздухарится, да в долю со мной войти захочет…

— Не шути со мной, девка! — Ипатий сгреб Агату за рубашку и подтянул поближе, поднимая руку для хорошей оплеухи.

— Ой, господин, ой! Говорят, для плода даже на самых-самых-самых ранних сроках такое плохо, — без видимого испуга запричитала Агата.

Ипатий застыл сверля девушку злобными глазищами.

— Тьфу! — Сплюнул он в сторону и разграбастал девичью рубаху. — Ну-ну, покрути… Может ребенок и твоего хитрованства себе возьмет. Забирай её, Димитрий, с глаз моих долой на дальнюю половину дома. Что делать, ты знаешь.

Димитрий поклонился, и вместе со служанками отконвоировал Агату к новому месту жительства. Ипатий дождался, пока они скроются, подошел к двери, за которой спал его сын. И вроде сперва хотел войти, но не решился, и просто долго так стоял, положив руку на косяк.

— Господь-всевластитель, — пробормотал он. — Не дай угаснуть роду. Не сыном, так внуком пусть прорастет… Сам усыновлю…

Постоял, перекрестился истово, и словно постарев разом на несколько лет, заковылял прочь.

Лежит на широкой постели Улеб. Успокоился внутри получивший свое зверь. Успокоился до поры. Лежит рядом на плече, разметав черные как смоль волосы, женщина знатного рода, и смотрит на него бездумными довольными глазами. Рассеянная улыбка гуляет на её красивом лице. Ласковыми движениями машинально она водит рукой ему по груди, и животу. Ленивая, приятная ласка после бешенной скачки…

Греет чужую постель Улеб. Муж женщины вот уже который год, управляет отдаленной провинцией. Но все отчего-то не может вывезти к себе жену с детьми. Или сама жена не очень-то хочет покинуть столицу? Или у мужа там возникли какие-то дела, для которых лишним станет присутствие жены? Того не знает Улеб. Пусть у мужа там хорошо идут его дела… Смотрит Улеб, как тени от шевелимой ветром прикроватной занавеси скользят по телу женщины, причудливо играя в ярком лунном свете. Хороша. И не скажешь, что дважды рожала. Точеная фигура изгибами взгляд волнует. Хороша… Да только чужая это краса. Это Улеб чует во все моменты, кроме самых кратких, когда мыслей не остается вовсе, и два тела волей природы сливаются в одно. Волосы её, будто вихрем в колечки завитые, тело смуглое, глаза карие, — все чужое. Даже запах её, хоть и приятный, и тот чужой. Дважды чужая, — один раз, потому что за мужем живет, а второй — потому что далеко отсюда родился Улеб. Вспоминается ему до сих пор девчонка, из осевших недалече от них половцев. У той девчонки волосы были как живая тяжелая волна, и глаза-васильки. Имя… Имя её забыл. Лицо, поворот головы, и как плечами поводила, откидывая назад голову, — всё помнит, кроме имени… Потерял в пути, убегая с отцом, сплавляясь по рекам, плывя морем в далекий Царьград. По пути обронил. Или уже тут, под палками ромейских учителей военной премудрости, в пыль на каменном плацу выкатилось. Или в такой вот постели, в складках белья затерялось. Имя исчезло. И той девчонки больше нет. Если минул её недругов набег, и голод и хворобь, то вместо неё живет уже давно взрослая женщина, наверняка замужняя и с детьми. Только и осталось у него в голове что эта картинка — видимо, чтоб не забывал чего-то… А чего?

Муж той, что обвилась сейчас вокруг него ногой, как змея… У Улеба перед ним стыда нет. Воин живет с набега и грабежа. Да и какой тут грабеж… Одно дело, чужое взять, а здесь сама позвала, как князя на княжение. Да… Воин живет с набегов. Только должно и воину иметь, куда после набегов возвращаться домой… Вот Трофим… Почувствовал Улеб, как шевельнулась внутри зависть к Трофиму. Носится он со своей Эрини, как с писанной торбой. Ему-то есть, куда возвращаться. Мда…

— Значит, уезжаешь скоро? — спрашивает женщина.

— И не знаю, как надолго, — кивает Улеб.

— Хочешь, я попробую разузнать и делать так, чтоб тебя не посылали? — предлагает женщина. — У меня есть связи во дворце.

— Вряд ли на таком уровне, — улыбается Улеб, вспоминая речь императора. — И потом, это куда веселее занятий в школе.

— Ну, раз так решил… — вздыхает женщина. — Вечно вы куда-то едете, на месте вам не сидится…

— Будешь ждать? — спрашивает Улеб.

— Ждать не буду. Буду рада, если вернешься, — отвечает женщина.

Улеб хмыкнул, откинулся, и тихонько затянул:

— Это на твоем родном языке? — спрашивает женщина.

— Ага.

— А про что?

— Да про нас с тобой.

— Про нас? — смеется женщина. — А такое там есть, раз про нас?

Полусжалась её ладонь на груди, чувствует Улеб кожей ласковые когти.

— И такое есть, — кивает Улеб.

— А такое? — Жаром вкатывается её шепот ему в ухо. Ладонь, массируя, неторопливо поглаживая, ползет все ниже.

Тоска долой — проснулся зверь!

— Фока, Фока… — засмеялась грудным смехом девушка. — И кто тебе имя то такое дал — Тюлень? Не Тюлень ты, Фока, больно ловок. Тюлени-то, говорят, лежебоки неуклюжие. А ты меня просто загонял…

— Это они, говорят, на суше. А в воде — только фьюхх!

— Тебе значит, тоже нужна особая среда?

— Всем нужна своя, особая среда, чтоб себя показать, — задумчиво ответил Фока. — И всё хорошо в свое время и в своем месте.

«Вот и ты хороша здесь, и сейчас», — подумал Фока. Но вслух этого, конечно, не сказал.

— Любишь меня? — внезапно и так некстати, как будто они это специально тренируют, спросила девушка.

— А как же, — нежно ответил Фока.

Трофим лежит в одной из комнат дома Геннадия, обняв… травяной куль подушки. Эрини, стало быть, как и положено благовоспитанной незамужней девушке, спит в отдельной комнате. Боже мой, обычно у людей такого достатка как Геннадий не бывало в домах столько комнат… Зачем ему столько?… Послал же Бог будущей тещей Панфою… Геннадий сам солдат, он бы понял. Но Панфоя в вопросах чистоты строга как вселенский собор. После свадьбы — и ни в какую до. Свадьба должна была вообще-то состояться вскоре после окончания Трофимом учебы, но неожиданная поездка спутала планы… Теперь Трофим был ей даже как-то и не рад. Совсем не рад. Завтра он распрощается с Эрини надолго. Он перевернулся на другой бок. На другом боку ничего хорошего не оказалось, и он перевернулся на прежний. Была бы Панфоя чуть менее строга — он бы уже давно обнимался с Эрини. Или был бы он сам чуть менее честен и не держал данного обещания по гулящим девкам не блудить, — лежал бы уж хоть где-нибудь. Но — как любил говаривать щеголявшей латынью Тит — «пакта серванда сант». Или, как добавил бы Улеб — давши слово, держись. Улеб… Улеб-то сейчас, поди, шустрит со своей патрикиянкой. Трофим почувствовал укол зависти к Улебу. А вот взять, прокрасться сейчас по коридору к комнате Эрини и!.. Но нет. Он не вор, и даже свое не будет красть в чужом доме. Трофим тяжко вздохнул. Бог терпел и нам велел…