Крот Курской дуги - Денис Громов

Она отряхнула юбку.

— Вот это ты мне и рассказывай. Цифрами, — добавила она и стала уходить.

На пятом шаге обернулась.

— Ты хоть спишь-то, Ковалёв? У тебя вон лицо серое, как портянка.

— Часа четыре.

— Врёшь ведь. Я у Матвея Кузьмича спрашивала, он говорит — ты в три ночи ещё чертил.

Я не ответил.

— Вот и не ври мне больше, — велела Женя и ушла.

* * *

Первого июля, около полудня, в карьер прибежал посыльный.

Прибежал бегом, что уже само по себе было скверно, потому что в этом батальоне бегом бегали только по двум поводам.

— Ковалёв! Который тут Ковалёв?

— Я.

— В штаб батальона. К комбату.

В карьере стало тихо. Одиннадцать человек перестали ползать и подняли головы.

Я вытер руки о штаны.

— Когда?

— Сейчас. Немедля велено.

Прокудин медленно поднялся с песка и отряхнул колени. Витюха, державший в тот момент плащ-палатку, опустил её и шагнул ближе.

Посыльный переступил с ноги на ногу.

И добавил:

— С вещами велено.

Вещей у меня практически не было. Вещмешок, а в нём пара портянок, полотенце, огрызок мыла, ложка и восемнадцать листов бумаги от Северцева.

Всю дорогу до штаба я перебирал в голове, за что.

Перебрал всё.

Карьер — раз. Двадцать пустых коробок, списанных как отсыревшие, — два. Разговоры с Крутовым про надпись, о которой велено молчать, — три. Отказ работать так, как работает вся рота, — четыре.

Отдельной строкой шло то, что я третьего дня при всём взводе объяснил Гурьеву, почему шнур с узелками через метр — плохая штука, и Гурьев со мной согласился, а он в этом батальоне служит с сорок первого.

За карьер, решил я. Точно за карьер, больше не за что.

Хотя, ежели по совести, любого из четырёх пунктов хватило бы.

Штаб батальона стоял в бывшей школе. Точнее, в том, что от неё осталось: одна стена под накатом, а вход через погреб, по земляным ступенькам, которые за месяц раскисли и стали скользкими.

На верхней ступеньке я поскользнулся и чуть не сел.

Часовой поглядел на мой вещмешок, потом на меня, и в глазах у него было такое сочувствие, что мне стало окончательно не по себе.

— Проходи, — обронил он. — Ждут.

Внутри было трое.

Зотов сидел за столом боком к двери и вертел в пальцах карандаш. Крутов стоял у стены, сложив руки на груди. Третьим был писарь, который при моём появлении встал и вышел, ни у кого не спросясь.

Скверный признак. Очень скверный.

— Красноармеец Ковалёв по вашему приказанию.

— Не красноармеец, — обронил Зотов, не поворачиваясь. — Командир отделения. Отвыкай уже, третью неделю.

— Так точно.

— Садись, чего в дверях топчешься.

Я сел на табурет, вещмешок поставил в ноги.

Комбат положил карандаш и наконец повернулся ко мне всем корпусом. Лицо у него было усталое и какое-то озадаченное — так глядит человек, которому подсунули задачу не по его части.

— Тебя забирают.

Я не понял.

— Куда?

— В инженерный отдел армии. Требование вчера пришло, с нарочным, — он щёлкнул ногтем по листу. — Капитан Северцев. Просит откомандировать в его распоряжение сроком на месяц с последующим решением вопроса.

Я сидел.

И вот что странно: первое, что я почувствовал, было не облегчение и не радость.

Первое, что я почувствовал, — это раздражение.

Потому что у меня на завтра было расписано: с утра карьер, ливенские проходят полосу с закрытыми глазами; днём разбор с Прохоровым, у него в тетради одиннадцать полей и надо переделать оглавление; ночью выход, и надо посмотреть, как Гриша ставит без меня.

А теперь всё это доставалось кому-то другому.

— Товарищ майор.

— Ну?

— Разрешите отказаться.

В избе стало очень тихо.

Крутов у стены слегка изменил положение — не пошевелился даже, а как-то по-другому встал.

Зотов моргнул.

— Чего?

— Разрешите отказаться от перевода, товарищ майор.

Комбат откинулся на скрипучем стуле и посмотрел на меня, как смотрят на человека, который вдруг заговорил по-птичьи.

— Ты хоть соображаешь, куда тебя берут? — спросил он наконец.

— Соображаю.

— Ни черта ты не соображаешь. Инженерный отдел армии. Штаб. Крыша над головой, паёк по девятой норме, кровать с простынями и баня раз в неделю. Бумажки перебирать да чаёк пить. Туда люди из-под пуль на коленках просятся, а которые доползут, те себя счастливыми считают до конца дней.

— Так точно. Только я, товарищ майор, не поеду.

Зотов поднялся.

Он был большой, и когда он встал, в избе сразу сделалось тесно.

— Ковалёв. Ты мне честно скажи. Ты дурак?

— Не думаю, товарищ майор.

— А похоже, — он прошёлся до стены и обратно, задев плечом висевшую на гвозде шинель. — Ну говори. Раз отказываешься — говори почему. Только про долг перед Родиной не надо, этого мне и без тебя натаскают, у меня замполит есть.

Я подумал, с чего начать.

Начал не с того, с чего собирался.

— У меня в отделении восемь человек, товарищ майор. Шестеро из них обозники. Их месяц назад из обоза выдернули, они мину только на картинке видели, да и то не все.

— И?

— Через неделю пойдёт работа. Настоящая. Я их за месяц довёл до того, что они живут.

— И что?

— Ежели я сейчас уеду, их раскидают по другим отделениям, где порядок прежний.

— И что?

— И через две недели их не будет.

Зотов остановился.

— Всех? — переспросил он.

— Половины. Ну, четверых.

— Ты цифру откуда взял?

— Из вашей отчётности, товарищ майор. За июнь по батальону сорок один выбывший. Из них немец взял одиннадцать.

Комбат очень медленно повернулся к Крутову.

— Он это откуда знает?

— От меня, — отозвался Крутов спокойно. — Я показывал.

— Зачем?

— Потому что он спросил, — особист пожал плечами. — А я не нашёл причины не показать. Сведения не секретные, товарищ майор, это наша с вами собственная арифметика. Её всякий сложить может, у кого бумага есть.

Зотов постоял, глядя на него.

Потом сел обратно за стол и потёр лицо ладонями — двумя сразу, сверху вниз, как умываются без воды.

— Тридцать, — обронил он в ладони.

— Что, товарищ майор?

— Тридцать человек, — он отнял руки. — Своей работой. За один месяц.

Он взял карандаш и тут же положил обратно.

— Я эти бумаги сам подписываю, — прибавил он. — И пишу сам, писарю не даю. Знаешь почему?

— Не знаю.

— Потому что писарь напишет «пал смертью храбрых». У него формулировка есть, он её девять раз в день пишет. А я, когда своей рукой вывожу, хоть на секунду вспоминаю, кто это был.

Он помолчал.

— Ты думаешь, я не считал?