Надежда Попова - Natura bestiarum.

— Остроумно, — признал Курт заинтересованно. — Если выйду из этого трактира живым — знаю, о чем буду говорить с шарфюрером нашей зондергруппы.

— Дарю идею безвозмездно, — вскользь усмехнулся охотник. — Как идейному соратнику. Штука и впрямь оказалась пробойная; хотя много лет спустя стало понятно, что отцу еще и повезло. Судя по рассказам наших, по тому, что удалось собрать из всевозможных источников, да и по его собственному опыту — все так легко прошло, потому что твари были молодые, еще не достигшие силы. Наверняка лишь птенцы, которые были посланы добыть книгу для своего мастера. А когда на тебя, облитого водой, сыплется толченый чеснок и забивается в дыхалку металлическая пыль — тут и человеку станет хреново… Словом, как бы там ни было, в тот вечер отец сумел убить тварь и спасти нас. Он много раз говорил потом, особенно после пятого стакана, что, не будь нас при нем тогда — он остался бы и попытался б уничтожить того, другого. Я его даже понимаю.

— Поэтому такие, как мы, должны быть одинокими, — уверенно приговорил Курт. — Жена, дети, братья и матери — это лазейка в безопасности, которая, как бы ни была крепка, может рухнуть в один миг. С родителями и братьями ничего не поделаешь, но не заводить семьи самому — это в своих силах.

— А твой помощник, я вижу, с тобой не согласен, — усмехнулся охотник, кивнув на Бруно. — Семейный?

— Я монах, — напомнил тот; Ван Аллен отмахнулся:

— Монахами не рождаются. Не сказал «нет» напрямую; стало быть, есть семья?

— Уже нет.

— Убиты?

— Умерли от простуды, — неохотно возразил Бруно. — Задолго до моей службы в Конгрегации. Просто у меня свое мнение на этот счет — быть может, именно поэтому. Я не был инквизитором, не был охотником, никто не хотел подобраться ко мне или чего-то добиться от меня, отомстить мне или запугать — и все же я потерял близких. Это может произойти с кем угодно. Жены умирают в родах, матери — от старости, дети — от болезней, братья от увечий… Ты не убережешь себя от потерь, замыкаясь в одиночестве.

— Да, — согласился Курт язвительно. — Поэтому ты пошел в монахи.

— Этот выбор — история долгая и непростая, и тебе это известно лучше, чем кому бы то ни было. Кроме того, и это тебе тоже известно лучше, чем многим, и без наличия сородичей есть точки, на которые можно надавить — даже на тебя. Есть друзья, приятели… сослуживцы.

— Если встанет такой выбор, на них можно закрыть глаза, — хмуро отозвался Курт. — Тоже непросто, но проще, чем это было бы с сыном, дочерью, братьями-отцами… разумеется, если с ними нормальные отношения, и ты не мечтаешь с раннего детства увидеть их в геенне огненной. В случае с приятелями дело лишь в привычке, а когда речь идет о близком родстве — тут говорит кровь, против нее переть сложно. А кроме того, все прочие — посторонние тебе люди, которые ничего не должны тебе и которым ничего не должен ты. Заводя же детей, ты обрекаешь себя на вечную перед ними ответственность. «Почитай отца и мать, ибо они произвели тебя на свет»; чушь.

— Опа, — усмехнулся охотник. — Сильно.

— Если б они тебя не породили, — пояснил Курт доброжелательно, — тебе не стало бы ни хуже, ни лучше. Тебя не было бы. Ты просто не обрел бы жизни, ты ее не потерял бы. В этом смысле незнакомый попутчик, спасший тебя от нападения разбойников, заслуживает благодарности куда больше: он не дал тебе утратить уже полученную жизнь. Потерять то, что ты уже смог оценить. Твое рождение есть лишь потакание желаниям твоих родителей размножиться, а чувствовать себя обязанным за подобное — глупо.

— Циник.

— Реалист. Они привели тебя в мир грязи, злобы, болезней, войн и смерти, в конце концов, просто потому, что им так захотелось; и всего этого не было бы, если б ты так и не проявился бы в бытии. И коли уж так случилось — их долг хоть чуть сгладить то, что они с тобой сделали. Аргумент «мы тебя выкормили» на деле есть тот minimum, который является их священной обязанностью. Благодарности достойно лишь то, что сверх этого: они просто должны оградить тебя от всей той пакости, что сопровождает их бытие.

— И научить меня самому ограждаться от всего враждебного.

— Разумеется, — не стал спорить он, — однако когда твой сын десяти лет дергает за хвост жеребца и получает копытом в лоб — в этом виноват он сам: ты говорил ему, что этого делать нельзя. А вот если его похищают стриги, дабы выторговать у тебя магический артефакт — в этом повинен ты. Никто его не тронул бы, не будь он твоим сыном.

— В этом повинны стриги.

— Несомненно. В первую очередь. И ты — во вторую.

— Это наезд на отца? — уточнил охотник ревниво; Курт пожал плечами:

— Это пример. Только лишь. И вот вторая причина, по которой подобным личностям лучше блюсти одиночество: угрожай эти существа смертью лишь ему — как бы он поступил? Кто знает, быть может, решил бы принести себя в жертву и, рискуя жизнью, уничтожить вещь, могущую дать им такую власть и силу. Приносить в жертву ваши жизни он не стал — и пострадало дело. Они получили книгу. И, убив одного стрига, он не остался, дабы попытаться убить второго — потому что на нем висели вы. Но он был обывателем, он, в общем, был не обязан рисковать хоть чем-то; если же говорить обо мне подобных… Не думаю, что кто-то должен обрекать себя на выбор. Пострадает либо дело, либо собственная душа, и при обоих раскладах конец скверный: в первом случае последствия могут быть сколь угодно тяжкими, во втором человек может просто сломаться. Осознание верности выбора не препятствует душевным мукам.

— Говоришь по собственному опыту?

— Мне делать выбор приходилось.

— И как поступил ты?

— Правильно, — отозвался он коротко; охотник болезненно сморщился:

— Ясно. И как спалось потом?

— Тогда дело касалось всего лишь сослуживца, но и это было… неприятно. Выбросить на помойку старую куртку, к которой притерпелся — и то бывает жаль, что говорить о людях, с которыми долго и невраждебно общаешься.

— Сравнить приятеля с поношенной шмоткой — это круто завернуто, — оценил Ван Аллен. — А моего отца — с предателем идей человеческого единства.

— Он поступил как отец, — возразил Курт. — Спас потомство. Даже будучи охотником, он не принял на себя никаких иных обязательств, это его желание, его способ проводить время, скажем так, от которого он может отказаться в любой момент. Для меня — это служба и обязанность, но и я однажды смогу при желании уйти с должности. Дети же — навечно, пока жив. С этой работы не рассчитаешься.

— По твоей логике выходит, — угрюмо подвел итог Ван Аллен, — что делать охотников из нас он тоже был не должен, ибо это ввергло нас в тот самый мир злобы и смерти, а значит, он нарушил отцовский долг и рискнул нашими жизнями.