Сергей Артюхин - 80 лет форы
Тем временем, немецкая сторона осветилась многочисленными вспышками винтовочных выстрелов и пулеметных очередей.
– К бою! – приказ был, в общем-то, излишним, бойцы все сами прекрасно понимали. – Санитар!
– Тащ капитан! – возникший рядом расчет с ПТР дожидался указаний.
– Дуй к Елецкому! Будет немецкий танк – подпустишь поближе и вмажешь в борт! Понял?
– Так точно! – уже собравшийся унестись на позицию Савинков был остановлен твердой рукой командира.
– Стой! Отнесешь ему патронов. Здесь они уже не понадобятся, – Васильев кивнул на аккуратно сложенные пулеметные ленты.
– Звали? – появившийся рядом фельдшер не договорил. Увидев раненного сержанта, он кивнул и принялся за работу.
Взлетевшая ракета осветила поле боя причудливым, чуть мигающим светом. Организованно наступающие люди в немецкой форме мгновенно залегли, прячась за немногочисленными укрытиями. Стреляющие с советской стороны пулеметы были в этот момент несколько заняты перестрелкой со своими коллегами, поэтому гитлеровской пехоте доставалось не так уж и сильно.
Вскинув к плечу ППШ, Васильев дал короткую прицельную очередь. Перебегающий к какой-то куче мусора солдат словно споткнулся, рухнув на середине пути.
Появившийся на площади танк сюрпризом не стал. В отличие от цепочки минометных разрывов, неожиданно выросших на пути немецких солдат.
"Надо же, а Баринов жив еще, курилка", – связи с минометной батареей в соседнем доме не было почти полтора дня и мысль о том, что после последней бомбежки там все полегли, выглядела логичной.
Тем временем, немецкий панцер, неторопливо повернув башню, выстрелил по второму этажу, откуда палило сразу несколько советских пулеметов. Но тем самым он подставил ее борт ждущему своего шанса расчету с ПТР. И если первый выстрел "тройку" не уничтожил, то еще несколько поставили на ней крест. Как раз рядом с немецким…
"Вторая Мировая Война в солдатских воспоминаниях, с комментариями. Избранное. Том 2". Военное издательство МО СССР, 1985г.
"Степаныч, двадцатидвухлетний лейтенант-танкист, после госпиталя был отправлен в армию под Варшавой.
Вообще-то он тогда не был Степанычем. Я стал так его называть много десятилетий спустя, но в моих воспоминаниях он навсегда останется именно Степанычем.
Прибытие в гвардейскую часть состоялось буквально за неделю до начала последнего этапа грандиозного Варшавского сражения, после которого немцы потеряли последние шансы на победу.
Как и положено по нашим, да и не только нашим, армейским традициям, новичку дали возможность проявить себя на командирском поприще, отправив в разведку боем.
Разведка боем в составе взвода Т-34, это, конечно, не слабо, но вот есть ли шанс на успех и в чем он состоит? Думал ли об этом молодой лейтенант, по жизненному опыту еще мальчишка?
Если судить по тому, что он сам рассказывал много лет спустя, да и по собственному схожему опыту, и, главное, по тому, как он это рассказывал, то сегодня смело можно констатировать – не думал. Он не думал, что может не вернуться, он не думал, что может как-то проявить себя в командирском деле. О геройстве, впрочем, он аналогично не думал. Тогда об этом вообще было не принято не то, что говорить, но даже думать.
Одним словом, был мой друг Степаныч, говоря сегодняшним языком, обычным русским мальчишкой, провоевавшим с начала войны и получившим к тому времени пару легких ранений.
Взвод советских танков, три новенькие "тридцатьчетверки", неторопливо переваливаясь, переползли сначала наши окопы, потом немецкие. Мой ребенок, подросток, слушая этот рассказ, представляет себе киношный шквал огня и яростный ответный огонь наших машин, но реальность была совсем иной. Танки просто проползли по местности, и никто по ним особенно-то и не стрелял. Пехотинцы танкового десанта, как сидели на броне, так и продолжали сидеть, с опаской посматривая по сторонам и завидуя танкистам.
Много ли целей было разведано? Наверное, можно было бы рассказать о невероятных боях и о том, как Степаныч пробивался вперед, уничтожая немецкие танки десятками. Однако реальность редко имеет сильное сходство с героическими эпосами. Были выявлены координаты нескольких частей, видимо ничего существенного, скорее всего были замечены какие-то группы фрицев, в лучшем случае укрепления или места будущих сосредоточений сил противника. Этот вывод я сделал много позднее, когда уточнять было уже не у кого. Этот вывод я сделал по тому, как неопределенно и с пренебрежением Степаныч упоминал эти цели.
Последней обнаруженной целью была батарея тяжелых орудий, сообщив о которой рота тут же получила приказ возвращаться. По-видимому, отцы-командиры не слишком рассчитывали на результативность этой разведки. Вот они и тянули до первой существенной находки, дабы можно было отчитаться об успехе и сохранить танки для настоящего полезного военного дела. К слову сказать, Степаныч по-настоящему гордился обнаружением этой батареи.
Но война есть война.
Буквально сразу по получении приказа еще даже не успевший развернуться взвод был обнаружен. Похоже, что фрицы выслали свои машины на перехват и, к сожалению или счастью, успели. Одновременно с огнем танков, обстрел начала та самая батарея.
Вообще все произошло так быстро, что танк молодого лейтенанта успел сделать всего один безрезультатный выстрел.
Когда машина загорелась, из нее успели выскочить лишь мой друг и радист. Остальные просто сгорели.
Степаныч помнил взрыв снаряда, помнил, как осколком радисту чиркнуло по животу и тот на ходу заправлял вываливающиеся кишки. Помнил боль в перебитой ноге.
В скрытой кустарником воронке он перевязал радиста, который вскоре потерял сознание. Забинтовал свою ногу, а дальше они просто лежали, надеясь неизвестно на что.
Было ли тогда страшно?
Не знаю. Когда-то потом, много лет спустя, я спросил его об этом, но услышал нечто неопределенное. Наверное, я был сильно неправ, задев за нечто такое, о чем говорить, а уж тем более спрашивать, неприлично…
Вечером мимо проходило отделение немцев.
Сквозь обожженные ресницы, сквозь вспухшие от ожога веки, Степаныч их считал и, наверное, молился.
Десяток фрицев прошли мимо, а одиннадцатый, последний, заглянул в воронку и спустился вниз по склону вывороченной земли.
Ткнув радиста в живот и услышав стон, он его пристрелил. Пристрелил и направил ствол винтовки в лицо Степаныча. Вероятно, это судьба. Я, как вживую вижу моего друга, к которому немец поворачивает лицо. Вижу его слегка приоткрытый рот, вижу вспухшее от ожогов лицо и вижу, как фриц, отвернувшись, уходит. Друг предполагал, что его спасло распухшее, как у трупа, лицо.