Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

— Если будут спрашивать, отвечайте просто — вопрос решён исполкомом в установленном порядке. Это чистая правда.

— Хорошо, Вадим Степанович.

— А Кириллу Сергеевичу слова мои передайте как можно скорее. Не забудьте, хорошо?

— Не забуду, — сказал я. — Передам сегодня же.

Этот Вадим Степанович не шутил. И для дела лучше и впрямь было передать всё Кириллу Сергеевичу, не откладывая ни на день.

В финотделе отношение изменилось мгновенно.

Стоило положить на стол подписанную бумагу с печатью, как та самая Татьяна молча кивнула, достала нужный бланк и начала быстро заполнять графы.

Счёты защёлкали, арифмометр провернулся несколько раз, из шкафа достали толстенную прошитую книгу. Отпечатали несколько страниц, поставили на каждый по три или даже четыре штампа, унесли куда-то и почти сразу же вернулись — внизу каждой из бумаг красовались витиеватые росчерки подписей.

— Всё, — сказала бухгалтер Татьяне. — Платёжные документы будут акцептованы. Завод может предъявлять их в Госбанк. Им уйдёт срочная телефонограмма.

Я поблагодарил и вышел на улицу.

Нет, Инне надо убираться оттуда.

А мне…

Мне, чувствовал я, с Кириллом Сергеевичем дело иметь ещё придётся.

И не могу сказать, что я от этого был бы как-то особенно счастлив.

Шаркова я, само собой, ни в какие детали не посвятил. Просто приехал в институт, сказал ему, что всё, мол, удалось, и оплата будет произведена.

Василий Иванович, однако, слушал меня совершенно механически, время от времени кивая невпопад и глядя в стену невидящими глазами.

Я умолк на полуслове.

— Что случилось, Василий Иванович?..

Он тяжело вздохнул, ссутулился, прикрыл глаза ладонью.

— Только что передали сообщение. Закрытое, но… вам можно. Лужский рубеж прорвали, Саша. Кингисепп фрицы взяли. По шоссе прут вперёд…

Теперь и я прикрыл глаза и дыхание моё на миг прервалось.

За всеми этими сепараторами, запуском новых установок, поддержанием штамма и поиском новых, более продуктивных клонов — я совершенно забыл, что прошла уже половина августа.

Сегодня была пятница. Пятнадцатое число.

Вчера к ночи на фронте возле Кингисеппа был окончательно прорван на всю глубину Лужский рубеж.

Враг устремлялся к Ленинграду.

До замыкания кольца блокады оставалось чуть больше трёх недель.

— Василий Иванович, — сказал я негромко. Видеть Шаркова в таком состоянии было нестерпимо больно. — Ленинград они не возьмут.

Шарков только мрачно усмехнулся.

— Вашими б устами, Саша, да мёд пить. Или, как матушка моя говаривает — ваши б слова да Господу в уши. Неделю целую фрицы под Кингисеппом напирали. И вот наконец… — он махнул рукой.

— Значит, будем дальше работать, — непреклонно сказал я. — Если сепараторы успеют, можно будет часть производства переключить на производство дрожжами жиров.

Шарков вздохнул.

— Рад уверенности вашей, Саша. Будем работать до последнего, ну, а коли совсем припрёт… — он усмехнулся, — стрелять мы с вами умеем.

— Вот на том и порешим, — сказал я решительно. — Что сейчас об этом говорить? Сделаем своё дело. Остальные сделают своё.

Василий Иванович выдохнул, поднялся.

— Вы правы, Саша. Что у нас с основной культурой?..

…Мы разбирались с основной культурой, в потом я, рассеивая колонии, думал о Пушкине и герасимовской коллекции. Там уже давно ввели строжайший пропускной режим и даже Шарков тут помочь не мог.

И вот я невольно подумал, что здесь придётся ждать чуть ли не последнего момента, когда старые запреты уже перестанут действовать. Я знал, сколько людей так и не смогло эвакуироваться из Пушкина; правда, никогда не понимал, почему.

Но от нас она не уйдёт, эта коллекция. Потому что дрожжи дрожжами, а про пенициллин я тоже не забывал.

…В тот же день я отправился разыскивать Кирилла Сергеевича. Он, к счастью, оказался в конторе; к несчастью, там же оказалась и Инна. Она лишь коротко взглянула на меня и плечи её тотчас опустились, словно в глубоком отчаянии.

Мы не обменялись с ней и едином словом.

— О, Александр Сергеевич! — улыбнулся мне он. — Всё прошло хорошо, не так ли?

— О да, благодарю. Вот только Вадим Степанович передать просили… — и я слово в слово пересказал, что должен был.

Кирилл Сергеевич не изменился в лице, не выразил ни смущения, ни озабоченности, просто кивнул.

— Спасибо, Александр Сергеевич. Товарищ Вадим… он слишком озабочен своим положением, скажем так. У него своя работа, а у меня — своя. Мы друг друга понимаем. А повидаться мы с ним повидаемся, непременно. Но вас это пусть не заботит. Давайте лучше поговорим, как вы собираетесь развивать свою программу? Потому что я думаю — артелям найдётся там достойное место. Вот смотрите…

И Кирилл Сергеевич на очень неплохом для полного дилетанта уровне начал излагать мне основы его собственной программы — рисовал карандашом квадраты со стрелками, подписывал фамилии директоров, кто что может сделать; обозначал котельные, склады, мастерские. Он не знал ни микробиологии, ни гидролиза. Но очень хорошо понимал другое — где, кто и что способен сделать; он точно знал, у кого можно заказать детали, где найдутся свободные руки, а где — оборудование.

— Вот, возьмите, — сказал он на прощание, вручая мне папку с аккуратно отпечатанными списками и предложениями. — Покажите своему начальству. Я уверен, что оно найдёт это… разумным.

— Непременно, — заверил я.

— А насчёт исполкома вы не волнуйтесь, — Кирилл Сергеевич поднялся, протянул мне руку. — Я с ними встречусь и всё улажу.

Я кивнул и вышел, притворив за собой дверь небольшого кабинета. В коридоре я почти столкнулся с Инной.

— Ой, извините, пожалуйста, — проговорила она вслух; и сразу после этого, приблизив губы к самому моему уху, едва слышно произнесла, — Зайди ко мне. Сегодня вечером.

И, не дожидаясь ответа, быстро пошла дальше.

Когда я пришёл к ней, уже вечером — Инна долго не открывала.

Я уже решил было, что она передумала, когда замок наконец щёлкнул.

— Проходи, — она говорила совсем тихо и зябко куталась в просторную шаль.

Светлые волосы свои она свободно распустила по плечам. И лёгкий, легчайший запах, аромат «Красной Москвы»…

Окно в её комнатке, как и у всех, было плотно затянуто тканью светомаскировки. Инна включила торшер, села на краешек дивана, вся напряжённая, натянутая как струна.

— Садись, — оно похлопала рядом с собой.

Я сел, однако она, чуть поколебавшись, вдруг вскочила. Резко развевернулась ко мне, руки прижаты к