Валерий Белоусов - Бином Ньютона, или Красные и Белые. Ленинградская сага.

… Когда я, Саня, Ройзман и Петрович расселись вокруг сбитого из крышек снарядных ящиков стола (да, я понимаю, что это оборотная тара строгой отчетности! Однако никто из нас подписку о материальной ответственности за их сохранность не давал!) Вершинин достал из металлического ящика из — под ЗИПа большую фляжку, обшитую темно-серым сукном.

Налив её содержимое в зеленый новенький котелок, он отстегнул медаль с ватника Ивана Петровича и опустил в масляно качнувшуюся жидкость:

— Давай, товарищ… чтобы не заржавела!

Старшина истово принял котелок, перекрестился и немедленно, в три огромных глотка, его выпил!

Потом оглядел нас, опешивших, подобревшим взглядом:

— Что, что-то не так?

Вершинин печально заглянул в котелок:

— Одна-а-ако… пол-литра спирта одним махом… Вы, часом, не в Гвардии ли служили?!

— Так точна! В Гвардейском Флотском Экипаже, на «Полярной Звезде», откуда был списан за окаянное пьянство!

— Оно и видно-с… Куда уж нам, армеутам, за гвардейцами тянуться, нам бы только лаптем щи хлебать … Вижу, товарищи, что праздник на этом и закончился.

— Почто же? Ежели Вы про ханку, то энту пакость мы завсегда в запасе имеем… Для медицейского растирания радикулита! — фарисейски потирая себе поясницу, сообщил старшина. — М-могем оную немедля предоставить!

— Ишь ты, что у нас в подразделении происходит! — ужаснулся комбат. — Старший офицер!

— Я…, — уныло подал голос ваш покорный слуга.

— Отчего же Вы не в курсе?

— Виноват-с…, — а что еще скажешь, коли сам понимаешь, что дурак.

— Другой раз будьте, пожалуйста, бдительней! А то они с Вашим разгильдяйством поди еще и бабу в расположение притащат… Ну, ладно, Петрович, тащи уж свое лекарство.

… Дальнейшее помню урывками…

…Вот Петрович, довольно улыбаясь, разливает из огромной (и где он только её прятал?) бутыли ароматного «ерофеича» (на литр виннАго спирту взять: пять чищенных грецких орехов, горсть лесных орехов, горсть кедровых орехов, горсть миндаля, добавить настой зверобоя. Прим. Переводчика)… Впрочем, у артиллеристов всегда найдется и выпить, и закусить! Это вам не презренная забитая, серая махра! (пехота. И почему же презренная?! Прим. Переводчика)

… Вот Вершинин, хитро щуря глаз, допытывается:

— Скажите честно, Ройзман, Вы …шпион?

— Да отчего вы, господин подполковник, это взяли? — совершенно искренне изумился обер-лейтенант.

— Судите сами: служите Вы по военно-дипломатической части, которая издавна считается легальной крышей для военных агентов, а во-вторых, с изумительной чистотой владеете русским языком-с…

— Ну, во-первых, я с отличием закончил Гейдельберг, отделение русистики, и диплом защищал по кафедре Русского Средневековья…

— Правда? Что, там есть такая кафедра?

— Хватит, хватит! Верим-с…

— А во-вторых, мою маму в детстве звали Наташей Оболенской…Они в июле четырнадцатого всей семьей поехали на воды в Баден-Баден, ну и попали там под интернирование…

— Так Вы, выходит, совсем и не еврей?! — радостно изумился Вершинин.

— Ну как Вам сказать?… Мишлинг… У нас вообще в семье с самоидентификацией сложно! Вот мой брат, натуральный жид, он сейчас в Люфтваффе на «Хеншеле — Блитц» летает, так настолько был раньше ортодокс, что его в «Люфтганзе» по субботам на рейс не назначали! А сестренка у меня русская и православная.

— А Вы?

— А я еще молодой! Подрасту, может и определюсь… А кстати, хотите я вам фотографии покажу? — с этими словами Ройзман мгновенно извлек маленький кожаный альбомчик. Любят же немцы фотографии смотреть!

— Вот, это мои милые муттер и фатер…, — на снимке были изображены сидящий в инвалидной коляске бравый молодой офицер с Железным Крестом на груди и рядом с ним стоящая гордо и прямо юная девушка в белом фартуке медсестры. — Вы не подумайте плохого, мой фатер на Западном фронте воевал! В четырнадцатом году на Марне его так лягушатники изувечили…

— Как же они поженились? Он же безногий? — изумился Саня.

— Эх, молодежь… Ноги здесь не главное! Была бы душа у человека! — наставительно поднял вверх палец Петрович.

— Разумеется, в браке главное душа! То-то у них аж трое детей, и, видать, погодки…, — улыбнулся Вершинин. — Но как Вас в армию-то занесло?

— Ну, после Университета я честно пошел работать в католическую школу, в Брюквенвальде (Как я ни искал, но так и не нашел в «Бедекере»[50] этого места. Прим. Редактора) (А топокарту Генеральштаба взять было слабо? И ещё лупу! Прим. Переводчика) Надо было долги за образование отрабатывать, я же ведь учился по католической стипендии! (Вот вам и еврей! Прим. Редактора) Там стал преподавать, правда, не по своей специальности, историю, а иностранные языки: немецкий, латынь и греческий…

— А что, у вас в школе немецкий шел как иностранный? — осоловело мигнул Саня.

— В Шварцвальде? Да… Да только не долго я там прослужил!

— Что так?

— А вы смеяться не будете? Ну, вот, однажды во время воскресной мессы моя любимая ученица, шестнадцатилетняя Натали, активистка Jungvolk,[51] между прочим, заманила меня на церковные хоры. И вот представьте, камрады, когда орган кирхи вдруг затих, сверху неожиданно раздался ликующий девичий вопль, плавно переходящий в женский: «О, майн гот! Дас ист фантастиш!!!» (Ну это просто мерзко! Работать в католической школе, и таскать на хоры каких-то презренных двужопых чудовищ! То ли дело, я понимаю, пригласить полюбоваться фресками пухленького католического послушника… Прим. Редактора) (Вот педераст. Прим. Переводчика) Пришлось мне, подтянув штаны, спешно покидать деревню…бегом!

— Что, такое строгое католическое начальство?

— Нет, такие строгие родители! Шварцвальд, одно слово! Либо женись, либо…, — и Ройзман потешно выпучил глаза и, схватив себя за горло, придушенно захрипел. — Впрочем, Натали тогда уже была просватана за местного толстого гросбауэра, вдовца с восемнадцатью коровами! Ему не так молодая жена нужна была, как в дом бесплатная работница… Натали, говорят, перед венцом вся обрыдалась…Эх, эх… может, стоило бы мне остаться?