Валерий Белоусов - Бином Ньютона, или Красные и Белые. Ленинградская сага.

В эту драматическую минуту, когда Вершинин, по его словам, уже собирался в рифму ответить залетному комиссару «Хрен в томате!» из землянки огневиков, уже заранее расстегивая на ходу портки, вылез охающий и кряхтящий старшина Иван Петрович. Его голову снова покрывал свежий бинт: когда он, уже опытный, вновь услышав так ему знакомый скрежет, валил инженера Саню на землю, то как-то ненароком приложился лбом о гусеничный трак.

— Что такое?! Раненый? Почему Вы не в санбате? — уставился на него своими выпуклыми глазами комиссар.

— Так что, Ваше Превосхо… тьфу ты, товарищ военный, какая же это рана? Так, пустячок…, — застеснялся своего далеко не парадного вида старшина.

— Кто такой? — отрывисто спросил комиссар.

— Старшина Петрович! Наводчик орудия! Ранен при спасении им жизни командира! — по-строевому в ответ проорал Вершинин. И добавил, чуть понизив голос:

— В старые времена Знак Военного Ордена Четвертой степени — ему как с куста следовал бы.

— Дык, на што мне был бы тот четвертый Егорий? — крайне удивился Петрович. — Я ведь, чай, весь полный бант имел! (Все четыре степени солдатского «Георгиевского» Креста. Прим. переводчика).

— А! Так значит, вы бой вели? Молодцом… И раненый в строю остались? — комиссар ласково положил руку на плечо нашего старшины.

— Дык, какой ето бой был и какая там у меня рана! Вот, помню, в Моонзунде у нас на «Громе» (Эскадренный миноносец, типа «Новик». В бою на Кассарском плесе 29 сентября 1917 года был поврежден в бою с немецкой эскадрой. Когда один из немецких миноносцев приблизился к тонущему русскому кораблю, минный машинист Симончук взорвал свой корабль. Немецкий и русский эсминцы затонули. Прим. переводчика.) (Бессмысленный русский фанатизм. Прим. Редактора) наводчику бакового орудия глаз вышибло! Дохтур его перевязал, а он опять шасть к прицелу. Говорит, хоть у меня одного глаза нет — так ведь второй-то пока есть?!

— А скажите, не бойтесь, товарищ боец… Ведь ваше орудие полностью исправно? — доверительно понизил голос Мехлис.

— Чего мне бояться?! Я японцев не боялся, немцев не боялся, беляков не боялся! Что, сейчас я комиссара испугаюсь? Как так, наше орудие исправно? Да ента сволочь у нас с самого рождения с придурью! Я же её собственными руками собирал, а она меня уже дважды чуть не убила! Исправна она, как же, как же, зараза такая… Исправна. На пару выстрелов.

— А какой важной детали у вас для ремонта нет? — продолжал допытываться комиссар.

— Да у нас ни черта нет! Масла веретенного нет, принадлежностей нет, коллиматора с подсветкой для создания ночной точки наводки нет, бленды на прицел нет…. А деталь…Что деталь? Да и была бы — она как мертвому припарки…Чертовы бракоделы!

— Какие бракоделы, откуда? — деловым тоном, быстро переспросил Петровича комиссар, достав из кармана записную книжку и карандаш.

— Завод «Красный Треугольник»! А деталь — изделие номер 389\47–12, прокладка такая… А вы что же, записываете?

— Конечно. Спасибо, товарищ! Мы обязательно во всём тщательно разберемся и кого надо, строго накажем!

«Пиздец «Красному Треугольнику» — грустно подумалось мне.

— Э-э-э…, — дипломатично подал голос Вершинин. — Товарищ армейский комиссар второго ранга! Мы уже отнеслись… с просьбой… э-э-э… в соответствующие органы…

— НКВД пусть копает по своей части, а мы, Госконтроль,[45] будем по своей! — грозно отрезал комиссар. — И будьте любезны, если дело обстоит именно так, то мало никому не покажется! Хорошо, деталь вам доставят, как бы она не называлась. Причем доставят деталь надлежащего качества! Это, товарищ подполковник, я вам твердо обещаю. ЛИЧНО ОБЕЩАЮ! А вам нечего здесь, в тылу, сидеть! Выдвигайтесь ближе к линии фронта! Вот, учитесь воевать у армейцев… Они тридцатого вечером станцию Оллила по камешку разнесли!

— В котором часу они вели огонь? И каким калибром? — с ядовитейшей вежливостью спросил подполковник.

— Около восемнадцати часов… Мортира, 280-мм…, — уже чуя какой-то подвох, несколько неуверенно ответил комиссар.

— Старший офицер! — при этих словах комиссара аж передернуло. — Подайте журнал боевых действий. Вот… Извольте взглянуть, огневой налет, дистанция 25 850 метров, четыре снаряда… А дальность полета фугасной гранаты у мортиры-с системы Шнейдера будет максимально 7350 метров… Сколько там была дистанция-то?

Комиссар начал стремительно багроветь… Когда его лицо достигло цвета буряка, он выхватил из полевой сумки какие-то удостоверения и стал их с рычанием рвать на куски… Из его изломанных в страшном гневе уст донеслось:

— Всех порву…

Придавив обрывки ногой, он в сердцах сплюнул, помолчал немного…

— Товарищ старшина, как ваша фамилия?

— Так что, Петрович!

— А! А я-то думал, что это отчество? — удивился комиссар.

— Все так думают! — печально пожал плечами Петрович.

— Товарищ Петрович! От имени Военного Совета Фронта награждаю Вас правительственной наградой! — с этими словами комиссар торжественно прикрепил к потертому ватнику старшины новенькую медаль на красной муаровой ленте, заправленной в маленькую квадратную колодку. На медали летели самолеты и полз многобашенный танк…

Так в нашей батарее появился первый награжденный.

Идиллию прервал подъехавший медицинский фургончик, из которого выскочила смертельно уставшая, серая от бессонницы медсестра в грязно-белом халате, заляпанном засохшей кровью:

— Ребята! У вас печка топится? Согрейте моих мальчишек, а то не довезу…

Батарейцы начали осторожно выкладывать из кузова тела в летних гимнастерках, которые были навалены в кузов на манер дров…

— Кто самый тяжелый? — с какой-то непонятной ненавистью в голосе спросил комиссар.

— Вот этот! Травматическая ампутация… Определенно мог бы выжить, да ведь не довезу я его!

— Грузите его в самолет! Летчик, лети прямо в Ленинград, на Комендантский! Скажешь, чтобы немедленно доставили товарища красноармейца в Военно-Медицинскую Академию. Будут волынку тянуть, добавишь, что Я ЛИЧНО приказал. И обязательно исполнение проверю!

— А Вы как же, Лев Захарович? — охнул пилот.

— А что я? У меня ведь все ноги целы… Я с товарищами ранеными красноармейцами останусь!

Когда мы помогали грузить совсем слабо стонущего бойца в кабину, я украдкой спросил у летчика:

— А это вообще кто такой?

— Это Мехлис! Член Военного Совета фронта…

… Не боясь запачкать в крови руки, комиссар Мехлис помогал батарейцам перетаскивать на пушечных чехлах раненых в наши землянки, где стараниями старшины уже гудели докрасна раскаленные железные печки, излаженные нашими умельцами из двухсотлитровых бочек, которые тоже где-то украл (зачеркнуто) достал неутомимый политрук Ройзман. Кстати, жесть на трубы приволок он же, по его словам, эти водосточные трубы все равно до весны никому не пригодились бы!..