Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

Развязанный Морелли растирал запястья и рассказывал — медленно, подбирая слова, но слушал его, не перебивая, весь гарнизон.

Оказалось, что Пьетро — рабочий из Турина, с завода «Фиат». В партии с двадцатых. В двадцать девятом партия послала его в Москву — учиться, в Международную ленинскую школу. Три года прожил на Тверской, работал в аппарате Коминтерна, в итальянской секции, — там и выучил русский. Потом вернули домой, на подпольную работу. Полиция его так и не раскрыла, в списках неблагонадёжных он не числился — потому в сорок первом его и загребли в армию, как прочих.

— Бумаги я берёг не себе, — сказал он и качнул босой ногой в сторону распоротого ботинка. — Я знал: дойду до ваших — нужно доказать.

— Итальянская армия не тут, — он махнул рукой куда-то на северо-запад. — На Дону. Далеко. Оттуда к вам не перейти: степь, всё видно. Работал при штабе, на бумагах.

Постепенно, вслушиваясь в смесь странно звучавших русских и ещё более диковинных, мягких итальянских слов, все поняли: когда искали людей со знанием русского, Пьетро вызвался сам. Так попал в город, при комендатуре: переводил русские бумаги. Дальше рассказывать итальянцу приходилось всё сложнее, что ни слово, то он морщился, будто от тухлой воды: вспоминал, как сидел на допросах, как зачитывал приказы коменданта. Такое вслух говорить приходилось, что всё внутри переворачивалось.

— Один про заложников: десять жителей за одного убитого солдата. Я сам читал фамилии, а их уводили. Назад они не приходят. Так два месяца. Хватит. Стал искать, где ваша линия ближе. Ближе всего ваш дом.

— А чего ж так долго искал? — спросил кто-то из полумрака.

— За нами следят, — просто ответил Морелли. — За всеми союзниками Германия смотрит: за румынами, за хорватами. Немцы нам не верят. А приглядывают за нами не немцы — добровольцы из ваших бывших. Из местных. Есть такие, которые называют себя казаками… — Он помолчал, подбирая слова. — Один такой при комендатуре служит. Я его назвал русским — он обиделся. Кричал: я казак. Я не понял. Вы же одна страна.

— Из недобитых беляков, стало быть, — угрюмо сказал Коровин. — Эти советской власти по гроб не простят. Себя хоть казаком зови, хоть турком — а суть одна: против своих пошёл.

— Такие хуже немца, — вставил Морячок. — Немец — он чужой, с него спрос короткий. А этот — свой, да перевертыш.

Морелли покивал, хотя понял, кажется, через слово. Ему сунули в руки котелок с разогретой кашей. Ел он сначала сдержанно, а потом плюнул на этикеты и наворачивал уже так, что за ушами трещало. Оголодал на немецких харчах-то, бедняга. И кивал: спасибо, амичи, спасибо.

— Я слышал про ваш дом, — сказал он, отставив пустой котелок. — Ещё в комендатуре. Немцы говорят: «Дом на костях». Говорят: там такие русские, что нельзя убить. Я тогда решил: хочу туда, к вам.

— Как-как наш дом называют? — Прохоров даже привстал.

— «Дом на костях», — развёл руками итальянец. — Так у них на картах написано.

— Это все знают, товарищ командир, — степенно пояснил Коровин. — Немцы наш дом так кличут — на костях. На своих костях, заметь. А по-нашему он — дом Потапова, по лейтенанту нашему взводному, дай бог ему здоровьичка.

— И ещё есть. — Морелли вдруг завозился, отогнул подкладку шинели и вытащил сложенный вчетверо лист. — Вот. Я рисовал. Две недели рисовал.

Лист лёг на пустой снарядный ящик ближе к коптилке. И в подвале стало очень тихо.

Это была карта. Корявая, рисованная от руки, без всякого масштаба — но на ней, в знакомых до последней воронки кварталах, стояли аккуратные значки: пулемётные точки, миномётные позиции за котельной, склад боеприпасов в подвале разрушенного универмага, полевая кухня, пункт сбора раненых.

Коровин навис над листом, водя по нему заскорузлым пальцем.

— Так… Отсюда они по нам садят, верно… И этот пулемёт знаем, у горелого трамвая который… А вот про миномёты за водокачкой не знали, ребятушки. И склад… Ох, склад-то какой жирный!.. — он поднял голову. — Товарищ командир, это ж артиллеристам на тот берег сообщить надо за этот склад. Срочно, стал быть.

Прохоров сел к трофейному телефону сам. Диктовал по квадратам долго, дважды переспрашивая и всё сверяясь с картой. И в этот раз голос у него был командирский, без единой визгливой ноты.

А под утро за Волгой заворчало.

Батареи с левого берега били прицельно и зло — ровно по тому складу с карты да по миномётам. Морячок, дежуривший на чердаке, видел, как за немецкими кварталами встают чёрные султаны земли — в аккурат там, где на корявом листе стояли жирные значки. Потом в стороне разбитого универмага ахнуло так, что дрогнула над головой Морячка кровля, а там, вдалеке, поднялось косматое зарево. Склад рвался ещё долго: хлопали в огне патроны, ухали ящики с минами, и зарево, уже без грохота, стояло потом до самого полудня.

— Не соврал макаронник! — заорал Морячок в пролом потолка. — Горит! Всё там у них горит, братцы!

Внизу, в подвале, Пьетро Морелли прикорнул на соломе, укрытый чьей-то шинелью, и всю канонаду проспал. А когда смолкло, он открыл глаза и сел, озираясь. К грохоту он за эту войну, видно, привык, и будила его теперь тишина.

По уставу всё было ясно: перебежчик, его положено сдать в особый отдел на проверку. Следующей ночью Морелли предстояло уйти к нашим окопам за домом — по траншее сообщения, всё ещё не дорытой окночательно, ее дорывали ночами, — а уж оттуда в штаб. Порядок есть порядок, и Прохоров сам сказал об этом Коровину — но сказал и другое: к перебежчику он сам приложит рапорт «О добровольной сдаче». О документах, спрятанных в каблуках. О карте и о складе, горевшем до полудня. И отдельно — ходатайство на имя комдива: «По истечении проверки вернуть итальянского товарища для оказания помощи Красной армии в гарнизон дома Потапова».

Рапорт Прохоров писал до самого вечера, долго продумывая каждое слово.

Первую свою настоящую бумагу с передовой он писал охотно — и за человека, а не против него…

Утром немцы, как заведено, постреливали по окнам нашего цеха, а затем прозвучал характерный выстрел. Один-единственный, и я бы