Сергей Бузинин - «Генерал Сорви-Голова». «Попаданец» против Британской Империи
– Рат приветствовать вас, госпотин Арсенин! – Гедссон, завидев вошедших в кафе моряков, поднялся из-за стола. – Я вишу вы секотня не отин?
– А уж я-то как рад, господин Гедссон! – Капитан протянул руку представителю торговой компании. – Разрешите представить вам моего спутника – Викентий Павлович Политковский, очень хороший человек, а по совместительству мой старший помощник и суперкарго.
– Рат составить снакомство! – Вежливо поклонившись новому знакомому, Гедссон вновь посмотрел на Арсенина: – Сутя по тому, что на встрече присутствует суперкарго, вы решили протолшить наше всаимное сотрутничество? Не стану скрывать, руковотство нашей компании, получив отчеты контрагентов в Мосамбике, нахотит вашу кантитатуру наилучшей. Вы очень правильно стелали, телеграфировав ис Алексантрии о тате своего прихота в Отессу, если вы тействительно не против тальше с нами работать, имеется потхотящий для вас фрахт.
– Как и при первой нашей встрече, милейший херре Гедссон, прежде чем дать ответ, мне хотелось бы узнать, какую работу вы хотите мне предложить, – вежливо улыбнулся Арсенин. – За столь недолгое время нашей разлуки мои привычки совершенно не изменились. Что поделать, я – консерватор.
– Сначит, ваша привычка топросовестно выполнять всятые на себя обясательства тоше не исменилась, что не мошет не ратовать. – Гедссон собирался сделать глоток из своей чашки, но после слов Арсенина отставил ее в сторону. – Грус практически итентичен тому, что вы весли в прошлый рас.
– То есть вы вновь предлагаете мне перевезти очередной груз винтовок и локомотивов в Мозамбик? – хитро прищурился Арсенин.
– Nej![17] Не совсем. – Помня о том, сколько времени заняли переговоры в прошлый раз, Гедссон откинулся на спинку стула, принимая более удобное положение. – Орушия больше не бутет, характер груса насквось мирный. Необхотимо тоставить тва локомотива, грус рельс и тинамита в Турбан са тевять нетель.
– Это динамит-то мирный груз? – удивленно вскинул брови Политковский. – Странное, однако, у вас понятие о мирных грузах.
– Сутарь! Вы просто не снакомы со строительством шелесных торог. – Швед развел руками в стороны. – Это совершенно мирный грус. Согласен – он опасен, поэтому компания увеличила срок тоставки то места насначения и сумму оплаты фрахта.
– Вот об этих моментах я бы хотел узнать более подробно, – начиная торг, произнес Арсенин. – Как говорят североамериканцы: время – деньги, вот и поведайте нам об этих двух составляющих нашего договора…
– Вот что я скажу, Всеслав Романович, – выйдя из кафе по окончании переговоров, прикурил папиросу Политковский. – Не знаю, как вы, а я нынче же курить бросаю и вам советую. Ведь на пороховой бочке до Африки пойдем!
Старпом стряхнул пепел и намеревался затянуться еще раз, как вдруг, сообразив, что его эмоциональная речь идет вразрез с его же поведением, выбросил папиросу в ближайшую урну.
– Да ладно вам, Викентий Павлович, панику раньше времени разводить. – Арсенин парировал гневную эскападу помощника добродушной улыбкой. – Сколь там того динамита? Едва ли четвертая часть фрахта. Оно, конечно, ежели взорвемся, как раз до апостола Петра долететь хватит, ну да мы поопасемся. А сейчас пора в порт возвращаться: хочешь – не хочешь, а дней через восемь, максимум – девять, в поход выходить… Викентий Палыч, а вы жениться не думали?
– Имеется достойнейшая девушка из Львова… – мечтательно вздохнул Политковский. – Одна беда – давненько я туда не наведывался, а морскому пароходу фрахт в те места организовать и вовсе затруднительно будет…
Из дневника Олега Строкина
Сентябрь 1899 года, Одесса
Искренне полагая, что мало какой недуг может превзойти похмелье, прошлую запись я начал с жалоб на головную боль. Какая наивность! И только теперь, оставшись один на один с тоской, я в полной мере осознаю, что любая физическая боль по сравнению с душевной просто ерунда. Странно, что раньше подобные мысли меня не посещали. Это что, выходит, до переноса у меня и души-то не было? Да нет, присутствовала. Только болеть ей было не о чем. И не о ком. А теперь есть.
Еще вчера рядом был друг, настоящий, верный, сильный, умный. Единственный. Один на все времена, точнее – на обе эпохи. Потому что раньше у меня таких друзей не было, да что там, вообще никаких не наблюдалось. Так, знакомые, приятели, сослуживцы, даже собутыльников толковых и тех не водилось. А Дато… он и сейчас есть, только меня рядом с ним нет. Есть только глухая тоска и надежда, что мы еще встретимся.
Раньше я никак не мог взять в толк: для чего люди ведут дневник? Считал, что подобной глупостью могут заниматься лишь малолетние школьницы и инфантильные подростки. А теперь сам обзавелся толстенной амбарной тетрадью (когда гостил у Самсона, увидел и выклянчил) и регулярно пачкаю его страницы карандашным грифелем. Попробовал заполнить титульный лист пером и чернилами: в результате наставил клякс, сломал перо и, раздобыв карандаш, больше дурью не маялся. А писать стал, потому что понял: дневник – отнюдь не глупость, а способ высказать, что на душе творится, потому кроме как с тетрадкой, пооткровенничать больше не с кем. Хорошо аборигенам – у них исповедники имеются. По идее, и мне никто в церковь путь не заказывал, но, во-первых, я хоть и крещеный, но это больше дань моде, чем искренняя вера, а во-вторых, не уверен я, что смогу постороннему человеку сказать то, в чем и себе-то не сразу признаюсь. Так что лучше по старинке, карандашиком бумаге исповедаюсь. Может, еще чего нового о себе узнаю. Пока не поздно.
Это стыдно и глупо, но в том, что Дато для меня не просто попутчик, а настоящий друг, я признался себе, только когда мы расстались. После его ухода я, панически испугавшись одиночества, попытался растормошить лопатинское сознание. Получилось. Только вот радости от его пробуждения вышло чуть. Да и то не моей.
Узнав, что гордый абрек нас покинул, Лопатин весьма и весьма обрадовался. После недолгой беседы (и это еще громко сказано! Суматошное мельтешение зачастую противоречащих друг другу мыслей, а туда же – беседа…) с удивлением выяснил, что Саша горца просто боится. До дрожи. Хотя даже дрожать он уже не может, тело-то полностью под моим контролем. Из-за этого страха Лопатин и предпочитает жить, как страус: спрятался в уголке нашей общей черепушки и не высовывается, вроде как нет его. Ну и хрен с ним, мне так даже проще: воспоминаниями, знаниями и общей моделью поведения реципиента пользоваться я могу, телом владею, как говорится, в совершенстве. Чего еще надо человеку, чтобы достойно встретить старость? Самую малость – чтобы рядом был друг. Дато. А остальное – приложится.