Сталь и хлопок - Руслан Мухич

Отец приехал на завод в первую неделю января — без предупреждения, что было в его духе, — и застал меня как раз за тем, что я переставлял очередной синий квадратик из колонки «DOING» в колонку «DONE» с чувством глубокого, почти детского удовлетворения.

Он остановился в дверях и некоторое время молча разглядывал доску, не произнося ни слова. Взгляд его скользил по цветным квадратикам, по стрелкам на схеме цехов, по надписям, и по лицу отца — по этому граниту, привычному лишь к минимальным колебаниям рельефа — прошло что-то похожее на искреннее любопытство.

— Что это? — спросил он наконец, кивнув на доску.

— Способ видеть все дела сразу, сэр — сказал я. — Что сделано, что в работе, что ещё не начато. Подсмотрел кое-что в Англии, у одного инженера на верфи — он так вёл учёт заказов, чтобы ничего не терялось между столом и памятью. Я немного доработал под наши нужды.

Отец подошёл ближе, взял один из квадратиков — тот, что относился к поставке угля, — повертел его в пальцах, будто оценивая на вес, и вернул на место с той же аккуратностью, с какой кладут обратно чужую вещь.

— Удобно, — произнёс он.

От отца это было равносильно оде, воспетой на два голоса с хором. Я сдержанно поблагодарил и, только когда он ушёл — осмотрев цеха, кивнув Хейлу, не сказавшему почти ничего, как и полагалось человеку его положения и склада, — позволил себе усмехнуться про себя. Ну ещё бы было неудобно. Миллионы бесполезных человеко-часов, потраченных на бесполезные совещания в сотнях корпораций за добрую сотню лет, не могли не родить в итоге чего-то по-настоящему рабочего. Где-то там, в моём мире, толпы менеджеров среднего звена, ненавидевшие каждую минуту своих планёрок, невольно выстрадали для меня этот метод — единственное толковое наследство эпохи опенспейсов и корпоративных тимбилдингов, которое я вывел сюда без малейшего чувства вины.

Сегодня должен был приехать Чарли Рэнсом — химик из Ливерпуля, с дочерью. Как доложили мне порученцы, их разместили в одном из домиков с небольшим участком в четверти мили от завода, вверх по склону и по ветру от труб — я распорядился на этот счёт заранее, помня, что не всякий вновь прибывший обрадуется запаху кокса на завтрак, а в услужение прислали с полей молоденькую негритянку посообразительней. Хэтти наотрез отказалась отдавать кого-то из своих для «какого-то паписта из этой вашей Англии, чтоб она провалилась» — и на этом её участие в вопросе закончилось, категорически и бесповоротно.

Девчонка с полей, судя по тем же докладам, восприняла перемену в своей судьбе как личное вмешательство Господа Бога, не меньше — оно и понятно, мыть полы и готовить еду для двоих сильно отличается от изматывающей работы под палящим солнцем и плетью надсмотрщика. Она развила рвение, которому позавидовал бы любой армейский интендант: домишко она выдраила до блеска ещё затемно, а к обеду, если верить донесениям, уже раздобыла где-то рассаду на будущую весну — неизвестно, каким образом, и никто предпочёл этим вопросом не задаваться.

Рэнсом явился на завод пополудни, в потёртом дорожном пальто, с чемоданом, перевязанным верёвкой вместо ремня, и с тем настороженным, оценивающим прищуром, каким смотрят люди, которых слишком часто обманывали, чтобы верить чему-то на слово. Три недели пути через океан не пошли ему на пользу: он был бледен, небрит, и от него разило дешёвым табаком.

Я поднялся ему навстречу, пожал руку — крепкую, в чёрных от старых реактивов мозолях, — и пригласил садиться, не за стол, как принимают просителя, а на стулья у низкого столика, как принимают равного. Он сел, огляделся — и застыл, разглядывая доску с цветными квадратиками так же, как в своё время Хейл: долго, молча, с недоверием человека, привыкшего, что порядок в делах либо есть, либо его выдумали, чтобы пустить пыль в глаза.

— Это ещё что за... — он не договорил, покрутил головой в поисках подходящего слова, не нашёл и просто махнул рукой в сторону доски.

— Система учёта задач, — сказал я. — Подсмотрел во Франции, у одного инженера в Лионе. У них там, говорят, весь текстильный бизнес так ведут — каждую операцию на отдельный листок, чтобы ничего не терялось между головой и бумагой.

— Лягушатники, — пробормотал Рэнсом себе под нос, не то с осуждением, не то с уважением — определить было решительно невозможно, — вечно что-нибудь эдакое выдумают, лишь бы не работать руками.

Я счёл за лучшее пропустить это мимо ушей и выложил на стол папку — которую подготовил ещё до его приезда, аккуратно переписанную набело каллиграфически идеальным нотариальным почерком Пембертона, с моими собственными добавлениями, которые сам Пембертон, читая черновик, назвал «весьма изобретательными для человека, никогда прежде не составлявшего подобных бумаг».

— Прежде чем мы начнём, — сказал я, — нужно подписать вот это.

Рэнсом взял листы, прищурился и стал читать — медленно, шевеля губами, как человек, привыкший к контрактам совсем иного рода: короткому найму на завод, паре строчек про жалованье и штраф за опоздание. То, что лежало перед ним теперь, было составлено иначе — с параграфами, с подпунктами, с формулировками, которые в этом столетии никому ещё не приходило в голову записывать так подробно.

— Что это за... «неразглашение методов, материалов и результатов работы, ныне и впредь, вне зависимости от прекращения службы»? — прочитал он вслух, хмурясь. — А это? «Юрисдикция суда штата Джорджия»? Я, между прочим, подданный британской короны.

— Значит, вам будет вдвойне неприятно узнать, что нарушение этого пункта означает не только суд, но и то, что вас просто не выпустят из страны до его окончания, — сказал я ровно. — И ещё один момент, на который советую обратить особое внимание: обязательства, о которых мы говорим, в случае вашей смерти переходят по наследству. Ваша дочь становится их держателем — как в части выгод, если проект удастся, так и в части ответственности, если вы решите однажды кому-то проболтаться.

Рэнсом медленно поднял глаза от бумаги.

— Вы хотите сказать, — произнёс он с расстановкой, — что если я вдруг решу почесать языком в кабаке, расплачиваться за это будет моя дочь?

— Я хочу сказать, что не собираюсь вкладывать деньги, время и репутацию в дело, которое можно потерять из-за одной пьяной болтовни, — ответил я так же спокойно. — Условия жёсткие,