Сталь и хлопок - Руслан Мухич

— Ну вот, — сказал Йеремия, обводя взглядом оставшихся, — как всегда, вся ответственность за поддержание традиции падает на плечи достойнейших. — Он повернулся ко мне с той самой ядовитой ухмылкой, которую я уже видел за столом. — Генри, ты едешь. Это не просьба, а спасение. Как раз пропустишь пару-тройку ужинов у маминых подруг — поверь, для здоровья это будет полезнее любой охоты.

Намёк был прозрачен, как стекло, и я счёл за лучшее не уточнять.

— Куда едем? — спросил я, решив, что согласие безопаснее любых возражений.

Тут оживились техасские кузены — оба загорелые до цвета седельной кожи и явно скучавшие весь вечер среди столового серебра и разговоров о хлопковых фьючерсах. Оба были ровесниками Натаниэля, может, чуть моложе.

— На перепела к нам в Техас — далековато, — заметил старший, — но если хотите настоящей охоты, а не ваших танцев за оградой парка, могу предложить кое-что получше птицы.

— Например? — заинтересовался Льюис, немедленно вспомнив, кажется, о существовании охоты вообще.

— Медведь, — сказал младший кузен с той небрежностью, с какой обычно говорят о погоде. — В зарослях у Брасос-ривер их в этом году развелось порядочно. Но это неделя пути в один конец, не меньше, так что для рождественской прогулки не годится.

— А у нас есть речные плантации, — вставил Йеремия, явно не желая уступать техасцам инициативу в собственной семейной традиции. — Там отличная утиная охота, и никуда не нужно ехать неделю. Генри, тебе, кстати, полезно будет освежить память — ты там охотился раз двадцать, пока не заболел.

Я кивнул с видом человека, прекрасно помнящего все двадцать этих разов, и мысленно взял на заметку ещё одну графу в список того, что мне только предстояло вспомнить или изобрести заново.

Натаниэль, до этого молчаливо слушавший, отложил наконец свою газету.

— Я, пожалуй, тоже поеду, — сказал он неожиданно. — Банк переживёт без меня три дня, а вот я вряд ли переживу, если я останусь дома слушать, как она в очередной раз обсуждает пелёнки со своей матушкой.

Бенедикт молча кивнул в знак того, что тоже присоединяется — судя по всему, для него это был максимум красноречия за весь вечер.

Я не сразу заметил шевеление у приотворённой двери. Сначала это был просто шёпот, торопливый и заговорщический, потом приглушённое хихиканье, потом чьё-то отчаянное «нет, не смей!» — и я уже успел с облегчением подумать, что моих сестёр среди этих голосов, кажется, нет, когда дверь распахнулась настежь, и в бильярдную ворвалась девочка лет четырнадцати, с растрёпанной косой и лицом, пылающим решимостью, за которую большинство генералов отдали бы многое.

— Дядя Йеремия! — объявила она с порога, ни к кому больше не обращаясь. — Я тоже еду на охоту.

Наступила пауза, в которой было слышно, как в камине потрескивает полено.

— Катарина, — произнёс Йеремия, отчаянно пытаясь сохранить серьёзное лицо, — Катарина, милая, охота — это грязь, холод, и мужчины, которые ужасно сквернословят, когда думают, что их не слышат дамы.

— Я и не такое слышала, — гордо заявила она. — Когда papa разговаривает с управляющими на полях. А стреляю я не хуже кузена Бенедикта, между прочим. Он сам говорил.

Александр издал звук, средний между кашлем и стоном раненого зверя, и стремительно заинтересовался узором на бильярдном сукне. Уши его, я готов был поклясться, порозовели ровно в тон рождественским лентам на камине. Бенедикт, к которому обратились с этим свидетельством, внезапно сосредоточил всё внимание на содержимом своего бокала.

Дальнейшее заняло от силы полминуты. Со стороны коридора донёсся шелест юбок, полный сдержанного ужаса, — и в дверях один за другим возникли тётя Мэй, чьё лицо приобрело цвет фарфоровой чашки, мама, старательно скрывавшая под маской крайнего возмущения то, что было очень похоже на едва сдерживаемую улыбку, и, наконец, сама мать Катарины, которая не произнесла ни звука вовсе, потому что все силы уходили у неё на то, чтобы не лишиться чувств прямо на пороге бильярдной.

— Катарина Элизабет-Мария Лафайетт, — начала тётя Мэй голосом, от которого, казалось, начала подмерзать вода в графинах, — извольте немедленно...

Договорить ей не дали — девочку, подхватив с двух сторон, уже уводили прочь, а из глубины коридора ещё долго доносилось слаженное, почти хоровое шипение трёх голосов сразу, объяснявших юной леди всю глубину и полную необратимость совершённой ею социального падения.

Йеремия проводил всю процессию взглядом, в котором восхищение мешалось с чем-то похожим на фамильную гордость, и повернулся к столу.

— Славная девчонка растёт, — сказал он одобрительно. — Жаль, что не мальчиком родилась. Ну что, господа, значит, решено: выезжаем завтра.

Кабинет управляющего заводом достался мне вместе со всем прочим наследством Килбурна: тёмная комната с единственным окном, засиженным мухами столом и шкафом, набитым бумагами, в которых царил хаос, достойный отдельного археологического исследования. Я потратил на неё меньше недели и куда больше денег, чем следовало бы, но результат того стоил.

Стол я развернул от стены к двери — просто потому, что сидеть спиной к входу в собственном кабинете казалось мне варварством, унаследованным явно не от прежнего управляющего, а от какого-то более далёкого предка с плохими инстинктами самосохранения. Одну стену целиком отдал под доску: не грифельную панель для мела, которых в конторе хватало, а огромный лист пробкового дерева, обтянутый холстиной, куда можно было приколоть что угодно булавками. На неё легли листы бумаги, разрезанные на аккуратные квадраты — не то чтобы клейкие, конечно, восемьсот пятьдесят девятый год не располагал такой роскошью, но с обмакнутым в жидкий клейстер уголком, который держался ровно столько, сколько нужно, и легко отставал, если требовалось переместить мысль в другую колонку. На квадратах — задачи, по одной на листок, цветными карандашами по категориям: красным — срочное, синим — заказы из Ливерпуля, зелёным — то, что можно отложить. Три колонки под общим заголовком, который я вывел крупными буквами: «TO DO / DOING / DONE».

Рядом, на второй доске, висела схема завода — цеха, склады, маршруты движения материалов, — начерченная так, как я привык чертить блок-схемы бизнес-процессов: прямоугольники, стрелки, узкие места, обведённые красным. Хейл, впервые увидев её, долго стоял молча, а потом сказал одну фразу, которую я счёл высшей похвалой, доступной человеку с его характером: «Так и есть. Впервые вижу, чтобы это нарисовали».

Стулья для посетителей я поставил не напротив стола, как трон перед просителями, а сбоку,