Сталь и хлопок - Руслан Мухич

данные. Данные были такие. Я находился в незнакомом месте, и по всей видимости, в чужом теле. Тело было молодое и больное. Комната старая, обставленная без электричества. Воздух пах непонятно чем, но точно не Memorial Health[1]. И где-то в глубине этого тела, под жаром и ломотой, шевелилось что-то ещё, не мысль и не воспоминание, а скорее рефлекс: странное, необъяснимое чувство, что эта комната мне знакома. Что вон та трещина у карниза мне известна, что дверь скрипит именно так, как я и ожидал, что за ней, в коридоре, кто-то стоит и ждёт, и что этот кто-то мне дорог. Я не знал этого человека. Тело знало. От этого стало по-настоящему страшно, впервые за всё утро. Дверь действительно скрипнула. В щель просунулась сначала связка ключей, звякнувшая на весь дом, а следом за ней женщина, широкая, тяжёлая, в белом фартуке и тёмном платке, с улыбающимся черным лицом, на котором властность читалась даже не между строк, она шагала широко и победно. Она посмотрела на меня, и ключи в её руке замерли.

— Слава Тебе, Господи, — сказала она негромко, и голос у неё был низкий, с хрипотцой, словно её обладательница много лет пела в церковном хоре и ругалась за его пределами. — Очнулись. Ну, мистер Генри, заставили же вы старую Хэтти попотеть. Три недели. Три недели я тут не спала, не ела, а вы последние дни бормотали по-каковски-то, не по-христиански.

И тело моё, которое я не считал своим, расслабилось само, без спроса, с длинным облегчённым выдохом. Как у ребёнка, которого наконец нашли.

— Хэтти, — сказал я, и голос вышел таким, что я сам его не узнал: сиплый, надтреснутый, мальчишеский. — Что вообще... где я? Я болею?

Ключи звякнули снова. Она подошла к кровати неторопливо, как подходят к норовистой лошади, которая вдруг притихла, и, не спрашивая разрешения, приложила к моему лбу ладонь. Ладонь была сухая, тёплая и пахла крахмалом и воском.

— Болели, — сказала она. — Они ещё спрашивают. Вы, мистер Генри, не болели, вы помирали, и очень старательно. Лежите, не дёргайтесь. Жар спал, слава Богу, но вы слабый же, как котёнок.

Она налила из жестяного кувшина воды в кружку, подсунула руку мне под затылок и поднесла кружку к губам. Вода была тёплая, с привкусом железа, и лучше я не пил ничего в жизни.

— Не залпом. Маленькими глотками. Вот так.

Я пил и думал, что тело мне подсказывает странное: оно не удивлялось этой руке. Оно склонялось к ней, как растение к окну.

— Где я? — повторил я, когда кружка опустела. — Я... плохо помню.

— Это у вас после горячки. Доктор Рейнольдс сказали, так бывает, и память может вернуться не сразу. — Она нахмурилась, разглядывая меня уже иначе, внимательнее. — Дома вы, где ж ещё. В своей комнате, в своей постели. Вчера ещё думали, что придётся звать священника, а сегодня, глядите-ка, разговариваете.

— Дома, — повторил я осторожно. — А дом... в каком городе?

Хэтти посмотрела на меня долгим взглядом. Я понял, что перегнул, и торопливо добавил:

— Голова как в тумане. Всё, что было до, будто за стеклом.

— Ох ты ж, — сказала она тихо, и в этом «ох» было столько нежности, что мне стало почти стыдно. — В Саванне, мистер Генри, где же ещё. В Саванне вы, в доме вашего отца. Неужто и это забыли?

Саванна. По крайней мере, город тот же. Я почувствовал странное, почти нелепое облегчение: география сохранилась, сменилось что-то другое.

— Я помню, — сказал я. — Саванну помню. Просто... ничего не помню. Я потерял счёт дням. Который день сейчас?

— Три недели, как вы слегли. Я же говорю.

— Нет, я про число.

Она пожала плечами, как пожимают, когда вопрос кажется странным, но не опасным.

— Осень на дворе, мистер Генри. Октябрь. Двадцатое, если не путаю, я дни на пальцах считаю, как всякая честная женщина. Хозяйка велела в календаре вычёркивать, пока вы лежали. Октябрь.

Внутри у меня что-то дёрнулось, как стрелка на приборе.

— А год? — спросил я как можно небрежнее. — Вот же смех, совсем в голове пусто. Даже год не вспомню.

Вот тут она встревожилась по-настоящему. Приложила ладонь к моей щеке, потом к шее, где бился пульс, и посмотрела так, как смотрят на человека, у которого, возможно, ум остался за порогом.

— Тысяча восемьсот пятьдесят девятый, — сказала она медленно, раздельно, как говорят с ребёнком или иностранцем. — Тысяча восемьсот пятьдесят девятый, мистер Генри. Господь с вами, что вы такое говорите. Лин, Лин! Беги-ка за доктором! Проклятье, где этот никчёмный мальчишка…

— Не надо, — сказал я поспешно. — Не надо доктора. Я просто... устал. Это пройдёт.

Она колебалась, но ключи на поясе успокоились, и она кивнула.

— Полежите. Я бульону принесу. И не думайте много, доктор не велел, вам вредно.

Она пошла к двери, тяжело, вразвалку, у порога обернулась и сказала, уже не мне, а скорее себе:

— Слава Тебе, Господи. Живой.

И тут же хлопнула себя ладонью по лбу, так что ключи на поясе недовольно взвизгнули.

— Хозяйке! Хозяйке сказать забыла, дурная моя голова! Стою тут, глазами хлопаю, а мисс Агата три недели толком не спит... Ох, старая колода, ох, безмозглая...

Она махнула на меня рукой, мол, лежите и не смейте вставать, и выкатилась в коридор. Дверь осталась приоткрытой, и я слышал, как удаляется по лестнице её голос, вперемешку с бормотанием и топотом:

— Лин! Лин, чтоб тебя! Да где ж этот бездельник...

Дверь закрылась.

Я лежал и смотрел на потолок с лепниной, на которой кто-то экономил гипс, и думал: тысяча восемьсот пятьдесят девятый. Двадцатое октября. Через год с небольшим в Вашингтоне изберут Линкольна, ещё через полгода генерал Борегар обстреляет форт Самтер, и никто в этом городе, в этом доме, в этом мире, не знает, что будет дальше. Кроме меня.

Сначала я услышал их, и только потом увидел. Дом, до сих пор дремавший в полуденной тишине, вдруг ожил всем строением: хлопнула дверь внизу, по лестнице прокатился топот, лёгкий, торопливый, совсем не тот, каким ходят степенные хозяйки, и над всем этим взлетел женский голос, звонкий и срывающийся, будто кто-то дёрнул струну на арфе:

— Он говорит? Хэтти, он правда говорит?

Дверь распахнулась во всю ширь, и в комнату ворвался переполох. Другого слова я не подберу — переполох состоял из шелеста шёлка и тафты, шороха накрахмаленных нижних юбок, волны ландыша и лавандовой воды, и кринолины, бог мой, кринолины, которые не проходили в дверной проём и потому вплывали в него боком, по очереди, как парусники в узкую