Сталь и хлопок - Руслан Мухич

Простите, что я так пространен. Я понимаю, что вы, кто бы вы ни были, вправе рассчитывать на краткость. Но я родом из страны, где рассказать о собственной жизни коротко считается признаком легкомыслия. Поэтому придётся потерпеть. Обещаю, что дальше будет и сюжет, и, возможно, даже мораль. Хотя насчёт морали я ручаться не могу: я всю жизнь работал с цифрами, а они, знаете ли, в моральных выводах не сильны.

Итак, продолжу.

Я вышел на улицу около семи вечера.

К тому времени переговоры закончились, что означало: я выслушал два часа вежливой лжи и сам солгал не меньше. Мне хотелось пройтись. Это чисто русская потребность: после тяжёлого разговора выйти и идти, пока в голове не станет тише. Небо к вечеру набухло, как плохо отжатая тряпка, и когда я вышел из отеля, с него уже сыпало.

В Саванне в конце октября ещё не осень, но уже и не затянувшееся лето, позабывшее, что пора уходить. Воздух был тёплый и такой влажный, что его можно было пить. Старые дубы стояли вдоль площадей тёмными громадами, их мох висел неподвижно, фонари горели жёлтым, отражаясь в мокрой брусчатке, и от этого улицы казались длиннее, чем были, а город красивее. Пахло мокрой землёй, магнолиями и чем-то сладким из ближайшей кондитерской. Где-то тихо играла музыка. Я шёл мимо площадей, где стоят памятники людям, которых я не знал, и размышлял о том, что мне уже сорок девять, что у меня нет ни жены, ни детей, ни собаки, ни даже толкового зонта, и что жизнь моя, если разложить её по строчкам баланса, оказалась на удивление аккуратной. Ни долгов, ни привязанностей. Такой баланс аудиторы любят и восхищаются им, а жить по нему невозможно.

Я перешёл улицу на красный, потому что она казалась пустой. Помню фары. Они появились справа, двумя жёлтыми пятнами, растёкшимися в лужах на брусчатке, неправдоподобно красивые, как в дорогом кино. Помню звук, тяжёлый и низкий, и подумал: гром. Хороший гром, основательный. А потом, странным образом, вспомнил не о доме, не о матери, не о своей нелепой карьере, а о том, что зонт остался в номере.

Мысль, надо признать, не самая достойная для финала, но человек, столько лет считавший риски, вправе вспоминать перед смертью бытовые мелочи. Крупные он к тому времени уже обсчитал.

Дальше была темнота.

Глава всё та же первая. Пробуждение.

Первым вернулся не свет и не звук, а боль. Она была везде сразу и не имела центра: ломило суставы, ломило кости, ломило, кажется, даже те части тела, о существовании которых я не подозревал. Голова гудела глухо и ровно, как трансформаторная будка. Во рту стоял вкус ржавчины, губы потрескались и саднили. Меня знобило и одновременно припекало, словно внутри была печка и печник забыл открыть заслонку.

Я решил, что открывать глаза не буду. Решение показалось мне разумным, взвешенным и окончательным. Через минуту я его пересмотрел: неизвестность пугала больше боли.

Веки поднялись на щёлку, и свет ударил так, что я зажмурился до красных кругов. Второй раз получилось лучше. Расплывчатое белое пятно медленно собралось в потолок: высокий, беленый, с лепным карнизом, на котором кто-то, очевидно, экономил гипс. От окна тянулась косая полоса солнца, в ней плавала пыль. Пахло уксусом, карболкой, нагретым деревом и чем-то сладковатым, о чём я предпочёл не думать. Больница, решил я. Логично. Меня сбила машина, я в больнице, всё сходится. Не сходилось многое.

Во-первых, не гудела аппаратура. Не было ни писка мониторов, ни шороха вентиляции, ни привычного далёкого гула голосов, который есть в любой больнице мира. Тишина стояла плотная, ватная, и в ней тикали часы. Настоящие, механические, с маятником и чугунными на вид шишками.

Во-вторых, потолок. В больницах не делают лепных карнизов ручной работы.

И в-третьих, руки. Я поднял правую, с трудом, будто она была налита свинцом, и поднёс к лицу. Рука была тонкая, бледная, с длинными пальцами и обкусанными от скуки ногтями, с синеватыми венами под прозрачной кожей. Рука двадцатилетнего мальчика, который никогда в жизни не держал ничего тяжелее бокала.

Мои руки были другими. Широкие ладони, шрам на большом пальце от неудачной попытки открыть консервную банку в детстве, седина на запястьях. Я смотрел на чужую кисть, и она послушно шевелилась, когда я пытался шевелить своей.

Я попробовал сглотнуть, и горло отозвалось таким сухим наждаком, что я закашлялся. Кашель разорвал грудь, отдался в висках, и на секунду мир снова стал красным и беззвучным. Когда красное отступило, я попытался вспомнить, что случилось. Дождь. Саванна. Фонари в мокрой брусчатке. Фары, жёлтые, растёкшиеся, красивые до неприличия. Звук, который я принял за гром. Зонт, оставшийся в номере. Темнота. Память сработала как плёнка, которую прокрутили до конца: щелчок, и дальше пусто. Я лежал и смотрел в потолок, и мысль, которая пришла следующей, была настолько спокойной, что меня самого это удивило.

Я умер. Не «чуть не умер», не «был при смерти». Умер. Фары, удар, разрыв. Аналитик во мне сухо констатировал, что вероятность выжить после такого стремится к нулю, а вероятность очнуться после этого в белом раю с лепниной на потолке стремится к нулю ещё быстрее.

И тем не менее у меня болело всё. А у мёртвых, как утверждает большинство религий, и Всемирная Организация Здравоохранения, ничего не болит, и болеть не может. Я попытался повернуть голову. Шея отозвалась хрустом и волной тошноты. Справа стоял столик, накрытый белой салфеткой, а на нём лежали странные вещи: жестяная кружка, стеклянный пузырёк с бурой жидкостью, свёрнутый компресс и что-то вроде деревянной ложки. Ни капельницы, ни пластиковых бутылок, ни пульта вызова.

Слева было окно, наполовину закрытое ставнями. Сквозь щели тянуло теплом и запахом, который я узнал не сразу: магнолия, мокрая земля, дым от печи. И конский навоз. Ровно так, по-деревенски, тепло и без всякого осуждения. За окном что-то проскрипело, и я услышал колёса по мостовой и цокот копыт. Копыт. Я всё понимаю про южные традиции, про всё вот это вот, но копыта?

Я закрыл глаза. Открыл. Потолок никуда не делся. Так, сказал я себе, и голос в голове был мой, только очень усталый. Не паниковать. Паника — это неоценённый риск. Соберём