Мудрость - Клод Опусов Старший
Праведному и ранний конец — покой, сказал царь: старость чтут не за долготу и меряют её не годами, седина у людей — разум, а настоящая старость — жизнь без пятна. Был один, угодный Богу, и Бог его полюбил: живя среди грешников, он был переставлен — взят, чтобы злоба не переменила его разума. «В малое время он исполнил долгие лета». Имени свиток не называет. У нас его зовут Енохом, седьмым от Адама, и тем же словом говорит о нём Энки: не убили и не похоронили, а переставили. Енох был человеком Шамаша и Адада; лет ему было триста шестьдесят пять — меньше всех из десяти. Говорить о нём, пишет Энки, — их право. Больше не пишу и я.
Народы видели и не поняли, читал принёсший. Умерший праведник осудит живых нечестивых, рано кончившаяся юность — долгую старость неправедного. Посмотрят они на конец мудрого и не поймут, что задумал о нём Господь; Господь посмеётся над ними, и память о них погибнет.
Тогда праведный встанет со смелостью перед теми, кто его теснил. Здесь принёсший снова переменил голос, как вчера, только теперь не торопился: те, кто пил вино и венчался розами, говорили медленно, задыхаясь. Внук перестал вертеться и слушал. Вот он, над кем мы смеялись и кого брали в притчу для насмешки; жизнь его мы считали безумием, конец — бесчестьем. «Как же его причли к сынам Божиим», и жребий его — среди святых? Значит, мы сбились с пути истины: свет правды нам не светил, и солнце для нас не взошло. Что дала нам гордость, что принесло богатство с похвальбой? Всё прошло, как тень, как весть, что пробежала мимо, «как корабль по волне — прошёл, и следа нет»; как птица — ударила крыльями, и воздух сомкнулся; как стрела — воздух сошёлся за ней, и не узнать, где она летела. Так и мы: родились — и кончились. Надежда нечестивого — пух на ветру, тонкий иней под вихрем, дым, который разносит ветер, память о госте, что ночевал один день.
Сынами Божиими, пишет Господин Командования, люди звали Ануннаков и Стражей, сошедших за дочерьми человеческими; Моисей назвал так и народ. Свиток причисляет к ним праведного. У нас записан один такой — переставленный.
Праведные же живут вовек, сказал царь: награда их у Господа, забота о них — у Всевышнего, и из руки Господа они примут царство красоты и венец благолепия. Потом царь стал говорить о Его оружии. Ревность Он возьмёт, как полное оружие, правду наденет бронёй, неподкупный суд — шлемом, святость возьмёт щитом, гнев наточит мечом, и весь мир пойдёт с Ним на безумных. Молнии полетят без промаха, как с туго натянутого лука облаков; из камнемёта гнева посыплется град; море вскипит, реки сомкнутся над ними; дух силы встанет против них и развеет их, как вихрь. Беззаконие опустошит землю, и злодейство опрокинет престолы сильных.
Здесь я назвал вслух два имени, и принёсший спросил, чьи они. Я сказал: тех, кто водил бурю. В Вавилоне двенадцать дней поют, как Мардук выехал против Тиамат на колеснице бури, с ветрами по правую и по левую руку, — так пишет Мардохей из Суз; град и молнии у нас водит Адад. Кладу рядом — и не свожу. Принёсший кивнул, свернул свиток и долго держал его на коленях, будто ждал, что я скажу ещё.
Утром я положил на стол таблички из Ура — те, что отец клал рядом со словами учителя из Александрии почти тридцать лет назад. В землю, откуда не возвращаются, сходят все; пыль там вместо хлеба, тьма вместо света, огня нет, и правит ею Нергал с Госпожой Великого Низа и её семерыми судьями. Руки, которая держала бы души праведных, в этих табличках нет. Отец положил их рядом и написал: сам не знаю. В ту ночь я уснул раньше, чем он это написал, и прочёл утром. Мне шестьдесят один; глина на полках та же. Я положил их снова и пишу то же: сам не знаю.
Внук больше не спрашивал. Спросит — скажу ему то же.
Табличка третья. Невеста царя
Третья ночь была ясная. В эти самые ночи, без малого восемьсот лет назад, царь освящал Дом, и Ахимаас семь ночей смотрел со стены на огонь колесницы над холмом. Я смотрел на звёзды сквозь ветки. Сегодня, сказал принёсший ещё днём, на ступенях, царь говорит о себе. На первом же «я» голос его стал ниже и медленнее, как у человека, который говорит о себе неохотно. Этой ночи я ждал.
Слушайте, цари, сказал царь, и вникайте; учитесь, вы, что судите до краёв земли: власть вам дана от Господа и сила — от Всевышнего, и Он проверит ваши дела. Вы слуги Его царства и судили неправо; малому простят, а сильные будут сильно испытаны. К вам, властители, мои слова. В песни Моисея, пишет Господин Командования, Всевышний делит, а Господь берёт долю из его рук; раздел утверждал Ану. Венец, пишут таблички дома Фарры, лежит перед Ану, пока его не отдадут людям. Свиток зовёт царей учиться. Над нами в этот год — царица. Кому читать, решать не мне.
Мудрость светла и не вянет, сказал царь, и сама выходит навстречу ищущим: кто встанет к ней рано, найдёт её сидящей у своих ворот. Наш дом встаёт до света. Дальше он поставил лестницу — желание учения, любовь, законы, нетление, близость к Богу: так желание мудрости ведёт к царству.
Что такое мудрость и как она родилась, возвещу, сказал он, и тайн не скрою; с истаивающей завистью не пойду: зависть с мудростью не водится. Слова о тайнах принёсший прочёл, глядя на меня. Наш дом тайны держит: числа огней людям не говорили, нет его и у царя. Это против нас. Старик из Фемана спрашивал этого царя, откуда приходит мудрость и где место разума; что ответил царь, записали писцы, а ответ ли это старику — не знаю. Множество мудрых, сказал царь, — спасение мира.
О себе он начал с того, с чего