Год Урожая 7 - Константин Градов

А на четвёртый день, к вечеру, небо с запада начало наливаться той особенной сизой тяжестью, которую ни с чем не путает ни один человек, у которого хлеб в валках.

Кузьмич стоял у края седьмого поля, без кепки, и смотрел на запад так, как смотрят на приближающегося противника.

— Часов десять у нас, Палваслич, — сказал он, не оборачиваясь. — Может, двенадцать. Потом сутки лить будет, а то и двое. Что в валках — то пропало, если не подберём.

В валках лежало сто шестьдесят гектаров.

Решение надо было принимать в ближайшие полчаса, и решений было, как всегда в таких случаях, два, и оба плохие. Гнать подбор всеми силами, бросив косовицу, — и тогда нескошенное перестоит, начнёт сыпаться. Или делить силы — и тогда не успеть нигде. Учебников на этот случай не написано; вернее, написано много, и все они сходятся на бодром «правильно распределяйте ресурсы», что в переводе на полевой язык означает «выкручивайтесь сами».

Андрей уже разворачивал карту на капоте уазика, и я смотрел на него и видел, как в человеке за тридцать секунд происходит то, ради чего его растили двадцать семь лет: он перестал советоваться глазами. Он начал командовать.

— Все подборщики — на четырнадцатое и на двенадцатое, валки там самые тяжёлые. Косовицу — стоп, больше не валим ни гектара. Тополевским — звонить сейчас: пусть их вторая смена идёт к нам с обоими комбайнами, мы им отработаем по графику. Свет на тока — Михаил Палыч, — это Мишке, который уже бежал к своему кабелю, — чтоб к темноте стояли прожектора, молотить будем ночью. Батя… — Андрей на секунду запнулся, единственный раз. — Батя, ты на току встань. На подработке ночью глаз нужен.

— Встану, — сказал Кузьмич, и в этом «встану» не было ни тени обиды, что его, проведшего полвека в поле, ставят на ток: ночью на току решалась судьба того же хлеба, и оба это знали.

Я взял на себя телефоны. Район, ГСМ, запасная автоколонна на вывоз. Дальше время пошло другое — уборочное, не часовое.

К восьми вечера тополевские комбайны вошли на двенадцатое поле. К девяти Мишка дал свет на оба тока: прожектора со столбов, времянка от сушилки, всё по правилам, с заземлением — он на этом стоял насмерть, и был прав. К десяти подборщики выгребли четырнадцатое наполовину. Зерно шло с полей мокреющим уже воздухом, но сухое. Сушилка молотила без пауз. Кузьмич стоял у завальной ямы, в свете прожектора, и пробовал зерно на зуб — раз в полчаса, как по часам.

Ночь сжалась в одно длинное усилие. Я мотался между током и полем. Возил термосы с чаем — Тамара с Зоей развернули в весовой целый штаб питания. Подменял на десять минут весовщицу. Держал телефон. В час ночи позвонили из района: услышали про ночную молотьбу, спрашивали, не нужна ли помощь. Нужна, сказал я. Две машины на вывоз к шести утра. Дали. Восемьдесят седьмой год: дали без торга.

В два часа на двенадцатом поле полетел подборщик у тополевского комбайна. Лёха сорвался туда с запчастью на мотоцикле, в темноте, по стерне. Чинили при свете фар, втроём, сорок минут. Комбайнер-тополевец, пока чинили, спал стоя, привалившись к колесу, — вторая смена у него была вторая за сутки. Починили. Пошёл дальше.

В три на ток пришла Вера — без вызова, сама, с укладкой. Поставила в весовой свой пост: бинты, нашатырь, термос с крепким. Сказала Андрею: «Люди по второй смене работают с техникой. Я побуду». Никто не возражал. К утру у неё было два обращения: рассечённая бровь и прихваченная транспортёром рукавица вместе с пальцами — обошлось, пальцы целы. Могло не обойтись. Деревня это тоже запомнила.

Кузьмич за всю ночь присел один раз, на перевёрнутый ящик, на пять минут. Тамара принесла ему чай — он выпил полстакана, вернул и встал обратно к завальной яме. Я смотрел на него и помнил мартовское: «в кабине трясёт, годы не те». На току его годы стояли как влитые.

В половине четвёртого на западе полыхнуло. Гроза шла стороной, краем, но шла. Андрей по рации — Мишка и сюда успел воткнуть связь — скомандовал подборщикам сойти с дальнего клина: «Не успеваем — значит, не успеваем. Людей под молнию не ставлю». Это тоже было решение хозяина, и правильное: в восемьдесят третьем у соседей на уборке молнией убило тракториста, и деревня это помнила.

Дождь ударил в пять двадцать, разом, стеной. К этому часу в валках оставалось одиннадцать гектаров — из ста шестидесяти. Сто сорок девять подобрали, обмолотили, засыпали. Люди стояли под навесом тока, мокрые от пота, не от дождя, пили чай из тамариных термосов и смотрели на стену воды с тем особенным выражением, с каким смотрят на опоздавшего противника.

— Одиннадцать гектаров ему оставили, — сказал Кузьмич, повернув голову к небу. — Пускай подавится.

Андрей стоял рядом, чёрный от пыли, с глазами, которые после такой ночи не закрываются, а останавливаются. Кузьмич посмотрел на сына, на стену дождя, снова на сына — и надел кепку на затылок. Перевода не требовалось.

Дождь лил полтора суток — муравьиный прогноз отработал точно. Одиннадцать гектаров в валках почернели, и мы их потом подобрали на фураж — потеря, но потеря арифметическая, не горькая. А когда распогодилось и жатва пошла дальше, по сухому, уже без гонки, в блокнот лёг итог той ночи — не цифрами, цифры были в сводках у Зинаиды Фёдоровны. Словами: «Ночь на 25.07. Командовал Андрей. Кузьмич — на току. Мишка — свет и связь. Тополевские пришли по первому звонку. Район дал машины без торга. Я — возил чай». И, подумав, добавил последнюю фразу, ради которой, наверное, и велась вся эта тетрадь: «Хозяйство впервые обошлось без меня. Это и был экзамен».

Август навалился работой так, что дни потеряли имена и остались только числа. Жатва после дождей пошла рывками. Окно — гонка. Дождь — сушилка и нервы. Снова окно — снова гонка. Комбайны мыли на ходу. Лёха ночевал в мастерской через двое суток на третьи. Андрей высох и почернел, командовал уже без голоса — жестами и короткими записками через Мишкину связь. Кузьмич стоял на току столько, что Тамара дважды приходила за ним сама. Уводила молча, за рукав. Через четыре часа он возвращался.