Год Урожая 7 - Константин Градов

Лёхе я про ответ управления сказал сам, в мастерской, между делом. Он выслушал, вытер руки и спросил только: «То есть мой листок — сработал?» Сработал, сказал я. Лёха покивал своим мыслям, спрятал довольство в усы и вернулся к мотору, но по тому, как он до вечера гонял молодого подручного по уставному «по журналу записал? дату проставил?», было видно, что у человека сегодня праздник правильного устройства мира.

Тогда же, в июне, у тетради наказов закрылся ещё один разворот — грачёвский. Очередь на общежитие, которую полгода «уточняли», после моего апрельского запроса и одной неприятной сверки списков дошла до него по-настоящему: двое «мёртвых душ», числившихся в комнатах, с очереди слетели, и Грач получил ордер. Он пришёл на субботний приём — расписаться в тетради, такой у нас завёлся порядок, — и, расписавшись, сказал с обычной своей хмуростью: «Я, Павел Васильевич, честно скажу. Я в феврале думал — брешете вы всё, как все. Перепроверял за вами». — «И как?» — «Сошлось, — признал Грач с лёгкой досадой человека, у которого отняли любимое убеждение. — Куда жаловаться, если опять разойдётся, — я теперь знаю». И это, подумал я, лучший из возможных итогов: избиратель, который знает, куда жаловаться, — это и есть советская власть в работающем виде, какой её писали на бумаге и какой я её девять лет собирал в отдельно взятом округе.

* * *

А двадцать шестого июня газеты напечатали материалы очередного пленума, и я прочитал их со своим карандашом, уже зная из корытинской бандероли, что за ними последует: «коренная перестройка управления экономикой», самостоятельность предприятий, и через четыре дня — закон, тот самый, с моими пометками на полях. Деревне я объяснил это на планёрке одной фразой, над которой сам же внутренне хмыкнул, настолько она вышла из лексикона прежней жизни: «Для нас ничего не меняется — мы по этим правилам уже восемь лет живём. Меняется то, что теперь так велено жить всем». Антонина уточнила: «А спрашивать с нас теперь как со всех будут или как с примера?» — и попала, по обыкновению, в самый нерв. Как с примера, Антонина Григорьевна. В этом и вся разница, и весь риск.

В последнее воскресенье месяца мы собрались — впервые за год — всей семьёй, вчетвером: Мишка приехал с дипломом в твёрдой синей корке, Катя дрейфовала между учебниками для августовского Воронежа, и Валентина по такому случаю напекла пирогов по тёти-Марусиному рецепту, который у нас в доме доставался только для полного состава.

За столом говорили обо всём и ни о чём: про мишкину будущую должность («инженер по автоматизации учёта» — Зинаида Фёдоровна уже потребовала согласовать с ней штатное расписание и, подозреваю, программу стажировки), про воронежское общежитие, про то, что Вера Маркова с июля выходит в наш медпункт и район дал под это полторы ставки и процедурный кабинет. Про статью не говорили. Про осень восемьдесят восьмого — тем более: этот календарь жил только в моём блокноте и в двух стариковских головах, министерской и районной.

Мишка за чаем изложил свой план обустройства, продуманный, как оказалось, до деталей: жить пока у нас, к зиме просить у правления комнату при мастерской («мне к железу ближе надо, бать, а вам с матерью — потише»), первым делом — телефонная связь правления с фермой и весовой по нормальному кабелю вместо полевого, вторым — учёт горючего, на котором, по его прикидкам, мы теряем больше всего. Катя слушала-слушала и спросила, а что он будет делать, когда всё автоматизирует. «Тогда, — сказал Мишка без запинки, — начну всё переделывать, потому что к тому времени появится новое железо. Инженер, Кать, — это не профессия, это приговор». Сестра записала афоризм в тетрадку — она с весны собирала чужие фразы, готовясь, как я понимаю, к филологической жизни всерьёз.

После ужина, когда дети ушли в сад — спорить о чём-то своём, поколенческом, под отцветающую сирень, — Валентина собирала со стола и спросила, не поворачиваясь:

— Паш, а ты заметил, что у нас сегодня было?

— Полный дом. Заметил.

— Полный — и последний такой. — Она сказала это без грусти, тоном учительницы, объявляющей конец четверти. — В августе Катя уедет. Мишка хоть и в деревне будет, а уже свой дом запросит, вот увидишь, ему двадцать три. И останемся мы с тобой вдвоём — первый раз за двадцать два года. Я почему говорю заранее: я видела, как это у других бывает. Кто заранее не подумал — те потом в пустых комнатах эхо слушают. А кто подумал — у тех просто дом становится тише и больше. Я хочу, чтоб у нас — второе.

Я подошёл и встал рядом, к окну. В саду Катя что-то горячо доказывала Мишке, размахивая веткой, Мишка отмахивался дипломом, и из открытой форточки тянуло сиренью, тёплой землёй и наступающим сенокосом.

— Будет второе, — сказал я. — У нас с тобой, Валя, дом никогда не был из комнат. Он у нас из людей. А люди никуда не деваются — они просто расходятся сеять по своим полям. Ездить будем. Письма будут. Внуки, опять же, по всем расчётам, в перспективе двух пятилеток.

— По всем расчётам. — Валентина качнула головой и встала рядом, плечом. — Циник ты мой плановый. Двадцать два года слушаю — привыкнуть не могу.

Мы стояли у окна, пока в саду не стемнело и спор поколений не перешёл в смех, и я думал о том, что июнь восемьдесят седьмого, что бы там ни готовила осень восемьдесят восьмого, я запомню вот таким: диплом в синей корке, «отлично» за сочинение про старика на краю поля, новый порядок отгрузки на трёх листах и жена, которая заранее, по-хозяйски, готовит наш дом к тому, чтобы стать больше.

В блокнот в тот вечер легла одна строка: «Семья — сделано. В совершенном виде». И я впервые за месяц закрыл его с лёгким сердцем — но, уже закрыв, открыл снова и дописал ниже, мелко, рабочее, потому что лёгкое сердце лёгким сердцем, а календарь календарём: «Июль: экзамены Бэлы; уборка — готовность к 15.07; письма — передать Мишке с 1 августа; осенью — семинар для председателей вместо ста писем поодиночке: один день, наши цеха, наши журналы, пусть смотрят