Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

— Благодарю, ваше превосходительство.

Я думал, на этом все и кончится. Сейчас сядет в седло и поедет дальше по своим генеральским делам. Не тут-то было.

Мищенко повернулся к Лихареву.

— А теперь, господа, показывайте. Как вы японскую лоханку на дно спустили да командира японского на тот свет отправили. Ведите на берег.

Лихарев на секунду замер. Видно было, как у него в голове что-то защелкало. Генерала на берег вести нельзя. Генерала беречь надо.

— Ваше превосходительство, до берега две версты гиблого места. Грязь по колено, солончак, камыш в два роста. Конному не пройти, пеший вязнет. И японец близко, случается, что и в камышах сидит.

— А вы там как ходите? — спросил Мищенко.

— Ходим, но…

— Ну вот и я схожу. — Генерал сдвинул папаху на затылок. — Я, подполковник, из простых казаков вышел. Не растаю. Свиту оставьте здесь, нечего толпой топать. Со мной пойдете вы, казак ваш и доктор. Ну и пару человек для порядка. Пусть доктор показывает свое изобретение на местности.

Спорить с Мищенко никто бы не рискнул. Лихарев козырнул и пошел распоряжаться.

Через лагерь генерал шел не торопясь и смотрел по сторонам так, что хотелось спрятать все, что плохо лежит. У орудий он остановился. Пушки Воздвиженского сидели в обвалованных гнездах, укрытые камышовыми матами, и с двадцати шагов сливались с валом.

— Чья работа?

— Поручика Воздвиженского, ваше превосходительство, — сказал Лихарев.

— Хвалю. Я мимо прошел и не сразу понял, что тут батарея.

Воздвиженский поправил очки и вытянулся. Похвале он обрадовался, это было видно.

В лазарет генерал заглянул мельком. Постоял в дверях перевязочной, посмотрел, потянул носом.

— Спиртом пахнет, а не гнилью, — сказал он. — Это хорошо. Я лазаретов навидался, там обыкновенно наоборот.

Дальше начались камыши.

Про дорогу Лихарев не соврал ни словом. Тропа шла по солончаку, нога уходила в холодную жижу по щиколотку, местами глубже. Грязь налипала на сапоги пудами, каждый шаг приходилось выдирать. Ветер с моря усилился и продувал шинель насквозь. Камыш стоял стеной, мертвый, жесткий, и хлестал по лицам, когда идущий впереди отпускал стебли.

Стрижак вел, выбирая, где потверже, оглядываясь. За ним генерал. Он дышал тяжело, с хрипом, но шел, не останавливаясь и не жалуясь. Раза два оступился, ухватился за камыш, выпрямился и полез дальше. Крепкий мужик. В его годы по такой каше не всякий пройдет.

Я шел следом и думал о другом. Вот по этой самой грязи мы тогда тащили плоты с зарядами. На вытянутых руках, ночью, без света. Оступись кто-нибудь один раз, и все. При дневном свете затея выглядела еще хуже, чем ночью. Ночью хоть не видно, куда ступаешь.

К воде вышли через час с лишним.

Камыш расступился, и открылся залив. Серый, тяжелый, с ледяным накатом у кромки. Ветер здесь бил уже всерьез, срывал с волн брызги. Вдали, за отмелями, тянулась темная полоса желоба.

Мищенко остановился у самой воды, отдышался и огляделся.

— Ну, — сказал он. — Показывайте.

Стрижак показал рукой влево, на протоку в камышах.

— Вот отсюда отчаливали, ваше превосходительство. Тут плоты лежали, в камыше хоронились. А вон там, где вода темнее, желоб. По нему она и заходила. Становилась на якорь вон в той ямине, супротив нашего стыка. Каждый вечер, как по часам.

— А где она теперь?

— Там и лежит, кверху дном. По малой воде днище заметно. Сейчас вода высокая, не видать.

Мищенко долго смотрел на залив. Потом повернулся ко мне.

— Теперь вы, доктор. Растолкуйте мне, как это делается. Только по-человечески, без учености.

— Вся штука в воде, ваше превосходительство. Река несет в залив мусор, камыш, коряги, целые кусты. Течение здесь идет по желобу, как по трубе. Мы напустили вязанок камыша и посмотрели, куда потащит. Одна прошла точно через ту яму, где лодка становилась на якорь. Засекли время, одиннадцать минут от берега. Дальше все просто. Связали плоты из того же камыша, внутрь заряд, вперед взрыватели с усами, притопленные под самую воду. Плот ткнется в борт, ус согнется, сорвет чеку, и заряд рвется под водой, у самой обшивки. Снаряд корабль сверху дырявит, а вода снизу проламывает. Ниже ватерлинии у нее брони нет.

— И японец на плоты не глядел?

— А чего ему глядеть, — вставил Стрижак. — Камыш плывет, дело житейское. Тут этого добра каждый день гора мимо идет.

— Пустили пять, — продолжил я. — Дошел один. Остальные разнесло по отмелям. Но одного хватило. Она перевернулась минуты за две, шлюпок спустить не успели.

Мищенко покачал головой.

— А вылазка? Костюмы эти. Мне докладывали, вплавь ходили, в такой-то воде.

— Брезентовые костюмы, ваше превосходительство. Глухие, до шеи, промазанные жиром и дегтем, чтоб воду не пропускали. Под низ все теплое, что нашлось. Человек лежит в воде, держится за камышовый плотик, наружу одна голова, и та камышом прикрыта. Со стороны кочка и кочка. Течение само несет, грести почти не надо. Главное, чтобы швы не текли. Каждый костюм в реке испытывали, прежде чем людей пускать.

Генерал повернулся к Стрижаку.

— И как оно, в этом костюме?

— Терпимо, ваше превосходительство. Поначалу жутко. Вода кругом ледяная, а тебе тепло, и не веришь. Потом привыкаешь. Хуже всего вылезать, ил держит. Доктор велел к костюму лапы пришить, вроде гусиных, чтоб не увязнуть. Помогло.

Мищенко молчал долго. Стоял, смотрел на воду, и ветер трепал ему бороду.

— Я сорок лет воюю, — сказал он наконец. — Привык, что победу берут конем и шашкой. Налетел, порубил, ушел. А тут ни коня, ни шашки. Часы, вода да арифметика. И результат такой, какого иной раз дивизией не добьешься.

Он посмотрел на меня.

— Ум на войне дороже отваги, я это утром сказал и повторю. Вы, доктор, по этой части философ. Обидно одно, что додумался до этого лекарь, а не мои штабные. Им бы сюда, в грязь, постоять недельку. Глядишь, тоже думать начали бы.

Ответа он не ждал. Постоял еще, глядя на залив, туда, где под серой водой лежала канонерка. Потом повернулся.

— Пошли назад. Насмотрелся.

Обратно шли молча. Генерал больше ни о