Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

Клим молча смотрел на неё — девушка явно ругала себя за несдержанность, щёки её порозовели, а пальцы она сцепила так крепко, что костяшки побелели.

И вдруг…

— Он… жив? — почти шёпотом спросила она.

— Жив, — поспешно ответил Клим — такая тревога читалась в этих двух коротких словах.

Лена на миг зажмурилась — совсем ненадолго, и впрямь на на одно мгновение, но этого оказалось достаточно, плечи её заметно опустились, она даже не пыталась скрыть облегчение.

Она искренне и очень сильно испугалась — не за себе, за Шереметьева.

— Тогда… — она глубоко вздохнула. — Тогда… ой, простите, что же вы стоите, Клим Андреевич… садитесь, пожалуйста…

Клим улыбнулся, сел напротив.

— Не волнуйтесь, товарищ Крылова. Товарищ Шереметьев жив-здоров и никакого преступления он не совершал.

— Правда? — совсем по-детски спросила Лена.

— Правда. Честное большевистское.

— Тогда… — она попыталась улыбнуться, получилось это плохо, — тогда я совсем ничего не понимаю.

— Это нормально, — кивнул Клим. — Я тоже пока не всё понимаю. Именно поэтому и пришёл к вам. Не потому, что я Александра Сергеевича в чём-то обвиняю, а потому что именно не понимаю.

Лена кивнула. Она ждала, пристально глядя на Петельникова, и от этого ему стало совсем нехорошо.

Клим помолчал, собираясь с мыслями; хотя вопросы ему предстояло задавать самые обыкновенные, и поэтому особенно неприятные.

Он никогда не понимал следователей, что с видимым удовольствием копались в чужих романах, изменах и семейных ссорах.

Да, случалось, что именно там и крылась разгадка, но радости в этом было не больше, чем во вскрытии трупа.

Необходимая работа, которую надо сделать, и только.

Он мысленно вздохнул.

«Ладно, Клим Андреевич. Сам ведь решил, что другого пути нет».

— Елена Павловна… вы ведь хорошо знаете Александра Сергеевича?

Она, кажется, удивилась простоте вопроса.

— Насколько вообще можно узнать человека за два месяца. Он же к нам после техникума пришёл, в самом конце мая.

Клим кивнул — да, именно так и было записано в личном деле.

— Каким он вам тогда показался?

Лена улыбнулась, на этот раз уже почти по-настоящему.

— Мальчишкой. Самым обыкновенным мальчишкой. Умный, сообразительный, старательный. Хороший. Но мальчишка. Футбол любил. Мяч с приятелями они гоняли. Ребята эти уже все на фронте…

Клим сделал ещё одну короткую пометку — футбол, приятели, все на фронте… А у Шереметьева бронь, на которую ему подал директор института — по представлению Шаркова.

Да, футбол… Ещё один штрих к тому самому мальчишке, которого он пытался себе представить по обрывкам чужих воспоминаний — живой, обыкновенный, девятнадцатилетний.

Клим попытался представить этого нового Шереметьева стоящего на воротах или идущего в обводку — и ничего не получилось. Не вязалось это совершенно с тем человеком, которого Клим видел теперь.

Вот теперь наступал тот самый момент, которого он бы так хотел вообще избежать, и говорить а о том, что два совершенно чужих друг другу человека обычно не обсуждают.

— Простите меня, Елена Павловна… — он редко начинал вопрос с извинения, но сейчас иначе не получалось. — Сейчас мне придётся задать несколько вопросов… довольно личных.

Лена удивлённо посмотрела на него, а потом неожиданно улыбнулась, не весело, но понимающе.

— Это ведь тоже касается Саши?

— Да.

Она несколько секунд молчала.

— Спрашивайте, — сказала тихо. — Что бы там ни было… я отвечу.

Клим кивнул, на душе стало ещё тяжелее.

Он помолчал ещё секунду, словно всё ещё надеясь найти какой-нибудь другой путь, но другого пути не существовало.

— Скажите… Александр Сергеевич был в вас влюблён?

Лена не отвела взгляда, только едва заметно покраснела.

— Был, — ответила она просто. — По крайней мере… мне так казалось. Почти сразу начал за мной ухаживать. Неуклюже так… очень по-мальчишески, но настойчиво.

Она улыбнулась своим воспоминаниям.

— То цветок где-то раздобудет… Один-единственный, неизвестно, где сорванный. То возле кабинета ждёт, будто случайно мимо проходил.

— И в кино приглашал?

Лена тихонько засмеялась.

— Дважды.

— Вы отказали?

— Оба раза. Потому что… потому что… — она собралась с духом. — За мной ведь другой человек ухаживал… и ухаживает… — она вновь покраснела, пальцы нервно теребили платок. — Совсем другой человек…

Клим молча кивнул.

— Пётр Петрович Шорников?

— Да.

Она помолчала, потом торопливо добавила, словно оправдываясь:

— Я ведь тогда уже почти решила… ну… что, наверное… — она беспомощно улыбнулась, — не знаю даже, как правильно сказать. Если человек за тобой всерьёз ухаживает, если ты принимаешь его внимание… если сама понимаешь, что он тебе небезразличен…

Она покачала головой.

— А Саша мне всё равно нравился.

Последнее слово прозвучало неожиданно твёрдо.

— Да, Клим Андреевич… у нас, девушек, так бывает. Один нравится… и другой тоже, — она запнулась. — Но это ведь не значит…

Пальцы вновь принялись теребить платок.

— Не значит, что можно… сразу с обоими…

Она окончательно смутилась и договорила почти шёпотом:

— … гулять.

Несколько секунд в кабинете стояла тишина, потом Лена вдруг вскинула голову, словно боясь, что он поймёт её неправильно.

— Я вовсе не хотела Сашу обидеть. Наоборот. Мне казалось, что так честнее. Лучше сразу сказать человеку «нет», чем заставлять его надеяться, если сама уже почти решила…

Она осеклась, покачала головой.

— Я вот начала говорить… про цветок и прочее… Смешной он был тогда. Такой серьёзный, готовился, наверное, полдня, а потом подойдёт, покраснеет до ушей и выпалит всё одним духом, мол, Елена Павловна, может быть… если у вас будет время… не согласитесь ли вы сходить в кино?.. И стоит, как приговора ждёт.

— А вы?

— А я… я смеялась. Говорила «нет». Ну, про это я уже рассказала…

— А потом Александр Сергеевич заболел, — негромко подсказал Клим.

Улыбка исчезла с лица Лены.

— Да. Заболел, и заболел серьёзно. А, когда вернулся… совсем другой человек. Банально звучит, да?.. Я сама тоже сперва решила, что мне кажется. И только потом поняла — нет, не кажется.

Да. Опять та самая болезнь с незакрытым больничным листком.

— Что же изменилось, Елена Павловна?

Лена надолго задумалась.

— Знаете… если бы вы тогда меня спросили, я бы не ответила. Потому что ничего не изменилось… и изменилось всё.

— Простите, не понимаю, — развёл руками Клим.

— И я не понимала. Тот же человек. Лицо, руки, глаза, голос — всё. Улыбается точно так