Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

— Остались, товарищ Поляков, — резко сказал я, и тоже встал.

— Остались? Какие же? — искренне удивился он.

— Бадаевские склады, — с напором сказал я. — Их надо рассредоточить, и как можно скорее.

— Бадаевские склады? — продолжал удивляться Константин Михайлович. — Зачем? Почему? И какое отношение младший лаборант Гидролизного института имеет к организации хранения городских запасов продовольствия?

— Такое же, какое к торфу, — я шёл в наступление с открытым забралом. — То есть формально никакого. Но, если зимой остановятся котлы — люди погибнут. Это всем понятно, даже младшим лаборантам. А если одновременно с этим сгорят продовольственные склады — погибнет весь город. Сейчас десятки тысяч тонн муки и сахара лежат распределены всего по нескольким точкам. Достаточно одной неудачной бомбы — и всё. Может, младшие лаборанты и не должны об этом думать. Но они всё равно думают. Потому что мы не зря планируем распределённое производство, наши установки не зря раскиданы по многим площадкам. Почему же это правило не соблюдается для продовольствия?

— Бадаевские склады — не единственные в городе, — возразил Поляков. — И они — маневренные, то есть с них идёт ежедневный вывоз на пищевые производства.

— И тем не менее, — упрямо продолжил я. — Разбомбить дрожжевую установку куда труднее, чем поразить огромный склад. Если у города есть несколько крупных продовольственных хранилищ, противник обязательно будет искать именно их. И увидит — постоянное движение вагонов и машин.

Поляков молчал.

— Вы сами только что говорили о системе. Так вот, товарищ Поляков, система должна выдерживать не только обычную работу, но и отказ любого своего элемента.

Шарков быстро взглянул на меня.

— Простите… любого своего узла. — тут же поправился я. — Поэтому я и предлагаю не ждать, пока возникнет необходимость. Если запасов много — пусть лежат не в нескольких местах, а в нескольких десятках. Можно приспособить и хлебозаводы, и элеваторы, и мельницы, и склады поменьше. Да, станет неудобнее возить, потребуется больше охраны; зато гораздо труднее окажется потерять всё сразу.

Поляков барабанил пальцами по столу; молчание затягивалось.

— Константин Михайлович, окажись вы на месте гитлеровского командования — разве вы бы не стали бомбить запасы продовольствия в огромном городе?..

— Может, и не стал бы, — вдруг сказал Поляков. — Если враг планирует захватить Ленинград с ходу — зачем уничтожать то, что может стать ценным трофеем? Со временно оккупированной территории партизаны сообщают, что фашисты отбирают у колхозников все продукты, какие только найдут. Им нужен провиант.

— Если так, товарищ Поляков, — кивнул я, — значит, тем более стоит рассредоточить. Если фрицы и впрямь рассчитывают взять город быстро, то могут надеяться, что склады окажутся в их руках целехонькими. Но если поймут, что быстро не получается…

Я не договорил, но Поляков уже сам закончил мысль:

— … тогда начнут уничтожать, — проговорил он негромко.

— Да. Мы ведь сейчас тоже готовимся сразу к нескольким вариантам. Строим много установок, завозим торф и колчедан — потому что не знаем, как именно повернётся война. Так почему же в отношении продовольствия пытаемся исходить только из одного, самого благоприятного для нас варианта? Что фашисты до последнего склады трогать не станут?..

[1] — в 1944 году с почти точно такой же формулировкой будет принято решение о возвращении исторических названий улицам Ленинграда — Дворцовой площади (вместо пл.Урицкого), Невскому проспекту (вместо пр. 25-го Октября), Марсову полю (пл.Памяти Жертв Революции), Большому проспекту (пр.Карла Либкнехта), Дворцовая набережная (Набережная 9-го января) Адмиралтейская набережная (наб. им. Рошаля) и других.

Песня про фрегат упрямо не выветривалась из головы, хотя Клим Петельников сам приказал себе о ней забыть.

Дел хватало без всяких странных песен — немцы упрямо и упорно ломали Лужский рубеж и ясно было, что вот-вот сломают.

На стол ложились донесения, сводки, ориентировки. Из области непрерывным потоком шли беженцы; настоящие диверсанты попадались тоже. Не так много, как казалось некоторым горячим головам, но попадались. Работа была привычная, тяжёлая и вполне понятная.

А вот Шереметьев понятным не был; Клим же очень не любил загадок.

За двадцать с лишним лет службы он усвоил простую истину — если человек кажется необъяснимым, значит, ты просто ещё не увидел объяснения.

Обычно оно находилось; иногда — через час, порой через месяц, а случалось, что и через несколько лет. Клим давно отучился спешить с выводами.

Слишком дорого обходились поспешные выводы.

Он помнил людей, которых сначала считали безусловно виновными, а потом выяснялось, что ошиблись.

Помнил и других — жестких, жестоких, набитых правильными фразами, подписывавших направо и налево списки «на первую категорию» — а потом подтверждалось, что они фабриковали дела, пытками выбивали признания и обрекали на смерть невинных.

Люди вообще редко оказывались такими, какими выглядели при первой встрече.

Поэтому он давно перестал доверять первому впечатлению, но и забывать его не привык.

Шереметьев не выходил из головы именно потому, что первое впечатление никак не хотело складываться во второе; документы говорили одно, а поведение — совсем иное.

Девятнадцать лет. Шереметьеву девятнадцать.

Клим несколько раз специально проверял личное дело — потому, что не верил собственным глазам.

Девятнадцатилетние ему встречались самые разные — храбрые и трусливые, шумные и скромные, талантливые и обычные, но у всех было одно общее свойство — они ещё плохо знали цену ошибкам.

Шереметьев — знал, и не на словах; но не потому, что был осторожен, нет, зачастую он лез напролом, но каждый раз, прежде чем что-то предложить, словно успевал мысленно просчитать последствия своего предложения.

Так обычно рассуждали люди, которым уже приходилось отвечать за чужие жизни.

Однако ещё больше смущало Клима то, что Шереметьев никогда не производил впечатления человека, который хочет оказаться самым умным в компании, наоборот — он всё время искал людей, которые смогут сделать работу лучше него, будто заранее знал, кому что поручить.

Иногда Петельников ловил себя на совсем уже странной мысли.

Если закрыть глаза и концентрироваться только на содержании того, что говорил Шереметьев, абстрагируясь от молодого голоса, то можно было подумать, что говорит человек, проживший длинную жизнь — не обязательно счастливую, но куда дольше девятнадцати лет.

Поэтому следующим утром Клим поехал в химический техникум, где учился Шереметьев, несмотря ни на какие дела. Загадка не отпускала, не давала покоя и её надлежало разрешить хотя бы