Июнь 1941 года. Книга 3 - Алексей Михайлович Махров

Смирнов выслушал меня до конца, не перебивая, и по тому, как у него чуть сузились глаза, я понял, что и этот вариант ему не нравится. Зимин тоже слушал внимательно, и его взгляд скользнул от меня к Климчуку и Кулешову, которые стояли неподалеку, держа в руках брезентовые сумки с готовыми зарядами.

— Смысл взрыва какой? — спросил Смирнов после паузы. — Только не общими словами. Конкретно. Что он нам даёт?

— Секунды, — сказал я. — Часовые повернут головы. Пулемётчики в колясках тоже дёрнутся на хлопок. В этот момент Круглов и Седых стреляют по ним и пост ликвидирован.

— То есть взрыв нужен, чтобы часовые обернулись, а через секунду их всё равно пристрелят? — спросил Смирнов. — Тогда зачем взрыв? Чтобы разбудить всю поляну? Если наши и так подходят на дистанцию выстрела, пусть стреляют сразу. Если не подходят, взрыв им не поможет. А если Климчук с Кулешовым полезут к посту с проводом и зарядом, их могут заметить раньше, чем они что — то поставят. Сам говорил, что часовые не спят. И опять получается, что мы посылаем четверых в неизвестность, а потом ждём, сумеют они справиться или нет. Если сумеют — хорошо. Если нет — потеряем людей, поднимем немцев и всё равно останемся перед закрытой дорогой.

— Вовка, ротный верно говорит, — добавил Зимин, тяжело выдохнув и выпрямившись. — Часовой, если у него голова на плечах есть, не станет долго любоваться взрывом в кустах. Он либо сразу ляжет, либо заорёт, либо даст очередь вдоль дороги. И у нас потом всё равно будет бой. Только начнём мы его не там, где хотим, а там, где нас застанет его крик.

— Значит, и второй вариант плохой, — сказал Недвигин. — Что остаётся, Сошников? Только не говори, что остаётся молиться. Это я и без тебя уже попробовал.

Мне хотелось усмехнуться, но не получилось. В голове действительно оставалось решение, которое по всем нормальным меркам было наглым, довольно опасным, и не слишком умным, если смотреть на него из тёплого штаба. Зато оно использовало то, что мы имеем: трофейные броневик и мотоциклы, предрассветный сумрак, пост, который ожидает нападения русских, но не будет сразу стрелять в немецкую технику.

— Тогда остаётся не прятаться, а наоборот — ехать максимально нагло! — сказал я. — Как свои.

Смирнов чуть поднял голову.

— Продолжай, — кивнул лейтенант.

— У нас немецкий броневик, — сказал я, показывая рукой на тёмную коробку «Sd.Kfz. 221». — На бортах кресты. За броневиком два немецких «Цюндаппа». Издалека на посту увидят привычную картину: броневик и два мотоцикла едут по своим фашистским делам. Не русская пехотная цепь из леса, не грузовики с красноармейцами, не тени между деревьями, а своя «родная» техника. В сумерках они сначала увидят силуэт машин. Лица не разглядят. У меня под сиденьем лежит немецкая каска — если Панкратов ее наденет, и будет торчать из башни по плечи, часовые тем более не станут стрелять — силуэт станет еще более знакомым. Нас подпустят ближе, чтобы понять, кто приехал и какого чёрта он тут шляется.

— А если всё — таки выстрелят? — спросил Недвигин.

— Броневик идёт головным и броня примет первые пули, — сказал я. — А дальше начинаем атаку с дистанции, на которой Панкратов не промахивается. Вслед за мной в бой вступают Зимин и Платов. В коляске у Зимина Круглов с пулемётом, в коляске у Платова — Седых. Третьими на мотоциклах — Кулешов и Климчук. Как только они выходят на дистанцию уверенного броска, кидают «бомбочки» по немецкому броневику и грузовикам. Мы связываем немцев боем, и в этот же момент основная колонна проходит мимо. Не ждёт, пока мы победим. Мы не побеждать едем. Мы открываем дверь.

— Это уже похоже на безумие, — покачал головой Смирнов.

Недвигин не ответил сразу. Он вышел на середину дороги и посмотрел вперёд, туда, где просёлок уходил за изгиб и дальше терялся в утренней серости, а за этим изгибом, за лесом и туманом, стояли немцы, которых он не видел, но вынужден был учитывать, как учитывают на карте не условную точку, а челюсть капкана. Я видел, как генерал медленно обводит взглядом броневик, мотоциклы, грузовики с ранеными, неподвижные бледные лица врачей и санитаров в кузовах, Смирнова, Зимина, меня, и понимал: он ищет не лучший вариант, потому что лучшего варианта нет, а тот, который оставляет людям хоть какой — то шанс на спасение.

— Сколько нам надо времени, чтобы провести грузовики мимо немецкой стоянки? — спросил Недвигин, не оборачиваясь.

— Если дорога будет свободна и машины не заглохнут, не больше минуты, товарищ генерал, — сказал Смирнов. — Надо заранее сказать водителям, что любая остановка — смерть для всех. И единственное спасение — не тормозить. Даже если начнётся стрельба. Даже если кто — то заорёт в кузове. Даже если по машине попадут. Остановится один — погибнут все.

— Зимин, что скажешь? — спросил Недвигин, повернув голову к сержанту.

— План дрянь, товарищ генерал, — сказал Зимин, и его усы снова шевельнулись. — Но остальные ещё хуже. Допускаю, что немцев может смутить наша техника и они не сразу начнут палить из всех стволов. Особенно если Панкратов в каске будет из башни торчать. Пока они разберутся, мы уже рядом. Главное — ехать уверенно. Как хозяева дороги.

— Смирнов, план Сошникова… принимаем! — сказал Недвигин ротному. — Он может сработать.

— Есть, товарищ генерал, — ответил Смирнов, обернувшись к нашим «бомбомётчикам». — Климчук, справишься?

Сапёр подошёл ближе, поставил брезентовую сумку на землю и поднял клапан. Внутри лежали аккуратные цилиндрики тротиловых зарядов с вставленными в них кусками бикфордова шнура.

— Справлюсь, товарищ лейтенант, — сказал Климчук. — «Бомбочек» почти два десятка. Это, конечно, не гранаты, осколков при взрыве почти не будет. Да и бросать надо с умом. Шнур я еще немного укорочу, чтобы горел не больше трех — четырех секунд. С собой возьмем не все, а три — четыре штуки — и везти будет удобнее, да и не понадобятся нам все, как я понимаю.

— Только трясти не надо, Петя, — опасливо сказал Зимин, глянув на дорогу. — А то воспарим в небеса раньше срока.

— Не каркай, Зима, — усмехнулся Смирнов. — Климчук, а сможешь попасть в немецкий броневик или грузовик?

— Если подъедем достаточно близко