Храм - Клод Опусов Старший

В пятый год Ровоама на Иерусалим поднялся Сусаким, царь Египта, — тот, у кого укрывался Иеровоам. Как он шёл и где стоял, пусть пишут писцы царя; я пишу то, что было в Доме. Царь к сгибу не пришёл и не прислал. Дед однажды уже выносил Ковчег из города — в год Авессалома, до Кедрона, — и царь Давид отослал его назад. Теперь ни выносить, ни отсылать не велел никто. В ночь перед тем, как египтяне вошли в город, я спросил сам, за Израиль, — так спрашивал когда-то Озий, сын Воккия. Стал у завесы Святого святых спиной к светильникам и заслонил сгиб ладонью: чужой свет ему мешает. Вопрос — на одно слово: нести? Свет поднимался медленно и встал весь. Как из света выходит слово, писать нам не велено. Вышло: стой.

До света я сказал отцу. Он спросил одно: как встал свет. Медленно, ответил я, и весь. Отец помолчал и сказал: значит, стой. Наперсника он не носил ни дня и знал о сгибе больше, чем хотел бы.

Утром я стал у дверей Святого святых в облачении, ладонью на сгибе, и простоял там, пока египтяне были в Доме. Вошли они с весами и с писцом. Писец сел в притворе на складной стул и записывал всё, что выносили, — тростинкой, на свитке, значками, похожими на птиц и людей, и быстрее, чем пишу я. Таблички Энки тоже писал египтянин, писец из Города Солнца; у нас лежит только их список, сделанный нашими знаками. Глядя на этого писца, я впервые подумал, какими знаками написаны сами таблички. Выносили из сокровищниц: серебро и золото, что посвятил Давид и сложил Соломон, сосуды — по счёту, который вёл ещё дед. Того, что стоит в Святом при Господе, не тронули. Двое прошли через Святое до самой завесы. Старший посмотрел на концы шестов, что видны из Святого, на наперсник, мне в лицо — и повернул назад. За завесу не вошёл никто. В третий ярус, где свиток, ларь и связки, не поднялся никто. Почему — не знаю.

Иоанан стоял с левитами у дверей Дома, и двор был у него перед глазами. Старший египтянин, уходя, остановился у медного змея, поднёс ладонь ко лбу и пошёл дальше. Змей — знак Энки. Меди египтяне не брали: ни моря на волах, ни столпов, ни подстав, ни змея.

Из дома царя вынесли сокровища и золотые щиты, все, сколько их висело в доме леса Ливанского. У писцов царя записано, что египтянин унёс и золотые копья, которые Давид взял у отроков Адраазара, царя Сувы, и принёс в Иерусалим. В связке деда о добыче Адраазара копий нет: там запястья, витые, с головками зверей на концах, все одной меры, и дед положил их в ларь рядом с запястьем Саула. Вечером я поднялся в третий ярус и открыл ларь при левитах, как открывал его дед. Запястья лежали все, по счёту. Венец Саула лежал там, где лежал. Были ли у Давида от Адраазара ещё и копья и хранил ли он их у себя, я не знаю. У писцов — копья, и копья ушли. У нас — запястья, и запястья лежат. Кладу оба.

Опись египетского писца ушла в Египет. Моя лежит здесь, и в ней то, что осталось: Ковчег под крыльями и в нём две плиты, сгиб, свиток на коже, ларь со связками, медь двора. Против ушедшего это мало. Для нашего дома это всё. Ответов сгиба в Доме теперь два: при деде — «Неси», при мне — «Стой».

Вместо золотых щитов царь Ровоам сделал медные и отдал их начальникам скороходов, что стерегут ворота царского дома. Когда царь идёт в Дом, скороходы несут щиты перед ним, а потом уносят назад, в свою караульню у ворот. Со ступеней притвора я вижу их всякий раз: медь на солнце горит почти как золото, только звенит иначе, когда щит заденет щит. Отец пришёл посмотреть на скороходов один раз, опираясь на моё плечо. Постоял, послушал медь и сказал, что со щитом не бегают — с ним ходят. Сам он бегал без щита.

Той зимой отец умер. Хоронили его левиты дома Каафа. Я стоял в воротах в наперснике, Иоанан — рядом. Так стояли дед с отцом в воротах Гаваона, когда хоронили Ахитува. Несли отца шагом. Шагом он при жизни не ходил.

Между Ровоамом и Иеровоамом была война все дни. Прочее о Ровоаме — у писцов царя: у них своя память. Ровоам уснул с отцами, его похоронили с отцами в городе Давида, и сел Авия, его сын. Отец, записывая рассказ из Сариры, оставил место под число лет Ровоама: впишет, сказал, тот, кто будет держать связку после меня. Вписываю: семнадцать. В Сарире говорили — двенадцать. Той осенью я считал со стены, как считал все осени до неё. Огней на краю — один, над Домом.

В восемнадцатый год Иеровоама, сына Навата, над Иудой сел Авия, сын Ровоама, и царствовал в Иерусалиме шесть лет. Мать его у писцов — Мааха, дочь Авессалома. Это Фамарь. Дед ещё при Соломоне приписал на краю своей таблички, что Фамарь, дочь Авессалома, стала женой Ровоама и родила ему Авию. Отец записал, что в царском доме её стали звать Маахой — по бабке, матери Авессалома, дочери Фолми, царя Гессура. Писцы пишут то имя, каким её зовут при царе; дед написал то, каким её назвал отец. Оба — правда. Мне ли этого не знать: у меня два отца.

Близко я видел её один раз — при Авии, в праздник шалашей. Царь шёл в Дом, она — за ним, и у медного моря она остановилась и спросила меня, что под ним. Волы, ответил я, двенадцать, по числу месяцев. А под волами? Камень двора. Она покачала головой: бабка, мать Авессалома, говорила ей, что под всякой большой водой лежит Абзу и оттуда есть дорога вниз. Отец записал, что медное море — это Абзу в доме бога. О дороге вниз у нас не записано ничего. Так я ей и сказал. Она засмеялась и пошла за сыном.

Писцы записали ещё, что ради Давида Господь дал Авии остаток — чтобы после него стояли его дети и стоял Иерусалим. Тем же словом дед кончил свою приписку об Авессаломе: остаток на земле у него,