Украина - Николай Дмитриевич Соболев
Взметнулся вихрь снега, щебня, все застило паром и дымом, плеснуло огнем… Дубровин, стоя в снежном поле во весь рост, заторможено смотрел, как вздыбилась стальная змея и медленно, вагон за вагоном, повалилась под откос.
Махновцы не воспользовались моментом — может, у них худо с патронами, может, их с севера прижали те самые казаки. Дубровин, выждав паузу, повел своих солдат бегом к останкам бронепоезда.
Из разбитых и перекореженных железных коробок самостоятельно выбралось всего три человека, остальных, живых и мертвых, выносили на руках и укладывали в два ряда. Из тыла торопилась санитарная двуколка, подскакивая на мерзлой земле. Последним вытащили командира башни, с проломленным боком. Дубровин застыл и не сразу опознал в раненом капитана Скабичевского: лицо его заливала кровь из рассеченной брови, но это была меньшая из проблем — из кровавого разрыва торчали белые ребра, за которыми раздувалось и схлопывалось легкое. Скабичевский шевельнул губами и слабо поманил Дубровина пальцами правой руки — левая безжизненной культей лежала вдоль тела.
— Надо… было… — тяжело дыша и напрягая последние силы проговорил артиллерист.
— Что надо? — наклонился к нему Дубровин. — Воды?
— соглашаться… — голова Скабичевского дернулась, по телу прошла судорога и он застыл, вытянувшись в струнку.
— Отмучался, — потянул фуражку с головы Курков, опять вышедший из передряги целехоньким. — Царствие небесное…
Гибель бронепоезда «Офицер» словно подкосила корпус: пропал задорный наступательных дух, ушла энергия, осталась тупая злость, и понемногу прорастало уныние. Не помогали и активно раздуваемые штабом Корнилова слухи о поставках союзниками бронированных боевых машин — танков.
Смерть Скабичевского заставила Дубровина впервые подумать о том, что ему надоело воевать. Но отставка для добровольца невозможна, оставалось мечтать о ранении.
Век брони и пара
Декабрь 1918, Екатеринослав
Телефонист растерянно помотал головой — нету.
— Давай-ка в совнарком.
Он снова закрутил ручку аппарата, назвал барышне номер, но ровно с тем же успехом — нету.
Не было Артема и на митинге в университете, и на вокзале, в комитете большевиков, в госпитале, в казармах… Куда бы мы не позвонили, он либо «еще не приезжал», либо «только что уехал». Принцип неопределенности Гейзенберга-Сергеева — Артем в Екатеринославе, но где именно? Он мотался по городу с утра до вечера, при этом успевал провести заседание правительства, договориться с путейцами, убедить студентов не бузить, а записываться если не в бойцы, то в санитары, провести резолюцию поддержки Приазовской республики коммунистами. Наконец-то я вживую увидел, что означают в биографиях скупые строчки «выдающийся организатор».
В конце концов я плюнул, у меня есть дела поважнее, чем ловить Артема (хотя без него налаживать координацию с Москвой сложнее) и поехал на Брянский завод, проверить, как там идет строительство тяжелого бронепоезда.
«Тяжелого» очень условно — по шестидюймовому калибру орудий. Оснащенные трехдюймовками или вообще без пушек считались «легкими», но могли иметь серьезное бронирование. Только разбираться в этой чересполосице и кустарщине нет времени, нам нужны орудия на платформах, для драки в Донбассе самое то, что надо.
— Товарищ, где бронепоезд строят?
Неприветливый работяга поднял тяжелый взгляд, перевел его с меня на Лютого, на хлопцев конвоя — штаб запретил мне мотаться вдвоем, только в сопровождении эскорта.
— Товарищ Махно? — глаза его засветились узнаванием. — Дык там, во втором цеху, где литейка.
— Покажете?
— Да тут саженей сто, как во-он за тот угол завернете.
Там нас ждал черный полувагон, даже не серо-стальной или крашеный зеленым — раньше он наверняка возил уголь. Теперь вдоль железных бортов выстроили стенку из шпал, склепали из котельного железа полубашню и подняли в нее шестидюймовку.
Со стоявшей у борта телеги внутрь подавали ящики со снарядами, я дождался заминки и залез по железной лесенке наверх. В нос шибанул креозотовый запах шпал, на которые четверо рабочих громоздили каркас будущего перекрытия. Еще несколько человек выгребали из углов мусор, а на освободившееся место складывали снаряды. Телеграфист мелом чертил направления кабеля и тут же промерял расстояния между узлами складным метром, а потом записывал в книжечку.
С другой стороны вагона доносился громкий разговор, я перегнулся через борт — там посреди кучки путейцев стоял Артем.
— Ба! Пропащая душа, а я тебя по всему городу обыскался!
— Привет, сейчас.
— В чем проблема? Может, помочь?
Артем скривился:
— Да чем ты поможешь, тут инженер нужен!
Спорили, как выяснилось, об упорах — орудие-то тяжелое, отдача будь здоров, при повороте ствола поперек направления движения может и с рельсов сбросить, а палить только вперед — лишать себя маневра огнем.
— Предлагаю прикрепить на все четыре угла шарниры, а на них куски рельс так, чтобы при откидывании упирались в землю.
— Ну так насыпи всякие бывают, уровень разный!
— Винтовые упоры сделать бы…
— Не успеем. Заказать закажем, но когда они будут?
— То есть длину упора мы менять не можем… — задумался Артем. — А если менять высоту вагона?
— Да как же?
— Домкраты поставить. Ну, те, что при замене колесных тележек используют.
Мелькнула мысль, что они мне сейчас наконструируют такого, что потом не расхлебаешь.
— А что товарищи, среди заводских инженеров сочувствующих революции нет?
Рабочие переглянулись, зачесали в затылках:
— Может, Визко? Он вроде из этих, украинских эсеров…
Инженера мы нашли часа через два и еще час уговаривали его взяться за дело. Но понемногу он втянулся, с ходу забраковал предложенное Артемом, потом добыл из кармана логарифмическую линейку и долго сосредоточенно считал, временами поднимая глаза к световым фонарям на крыше цеха. Наконец, он выдал заключение — дым в трубу, дрова в исходное, то есть делаем шарниры с рельсами, но немножко не так.
Вагон предстояло вывешивать на домкратах, поворачивать упоры и опускать так, чтобы упоры тяжестью вагона вдавливались в землю. Оставалось только доработать конструкцию, чтобы все это происходило быстро.
— Лихо ты с рабочими общий язык нашел, — позавидовал я Артему, когда мы возвращались с завода.
— Родные стены помогают, меня на заводе еще с первого марксистского кружка помнят, лет двадцать назад я тут начинал.
— Так ты что, екатеринославский?
— Родился под Фатежем, а учился здесь, в том ремесленном, где штаб.
— Да ладно?
— Точно, — разулыбался Артем. — Хочешь, покажу, где мы литературу прятали?
Но с этим произошел облом — за последние лет пятнадцать здание несколько раз ремонтировали и разок перестраивали, некоторые ухоронки снесли вместе со стенами, некоторые, наоборот, заложили.
После неудачных поисков тайничков мы уселись выпить чайку.
— Я вот что думаю, — обнял стакан ладонями Артем. — Нам надо свой НКПС делать.
Ну так-то