Александр Маркьянов - Сожженные мосты

— Кем работает твоя жена? — спросил Мантино, чтобы хоть что-то спросить.

— Врачом. Зарабатывает в два с половиной раза больше меня. Но дело не в этом. Мы говорим, что русские живут как в средневековье. Но когда я был маленький — у негров не было права голосовать на выборах, гомосексуалисты презирались и отвергались всем обществом, про них не рассказывали в школе детям и вообще не подпускали к ним детей. А каждое воскресенье мы все шли в церковь. Всей семьей и другие семьи делали так же. Еще не было нужды в таких как мы — людях, которые смотрят, чтобы никто не обрушил многотонный воздушный лайнер на головы других людей. Со всеми преступниками справлялся старина Джек — а таких с кем он не смог бы справиться ловило ФБР. Мы тоже тогда жили как в средневековье — но жили свободнее и счастливее чем живем сейчас. Мы всегда говорим, что мы многое приобрели по пути прогресса — но считал ли кто-нибудь сколько мы потеряли?

Излишне резко, агент МакДугал газанул, подъехал к большой урне, выбросил туда пакет из под курицы. Потом он выбросил туда и тот пакет, который передал ему Мантино — тот тоже расправился со своей порцией.

— Забудь обо всем сказанном. И не вздумай повторить это где-то еще — собственная безопасность и отдел служебной этики станцуют твист на твоей могиле. Что-то я расклеился совсем сегодня. Поехали…

Аллах свидетель нам и деяниям нашим, и единый судья делам нашим, совершаемым на пути Джихада. Каких бы соблазнов не насылал на нас иблис — мы остаемся на своем пути, и будем следовать им, мы никогда не сдадимся ни за какую цену и не будем утомляться. Аллах заключил с нами договор, купив наши жизни и наше богатство взамен Рая и счастья, если мы сражаемся с муртадами, убивая их и погибая сами. Прибылен был торг наш: рай будет нам наградой за дела наши, это — великий успех. Мы просим, чтобы Аллах принял от нас, наставил и пробудил нашу Умму и молодежь, чтобы встать на путь, который Аллах выбрал для нас: путь жертвенности, чести и Джихада.

Таковы были слова, произносимые в этом богатом доме тем вечером после совместного намаза, и люди, произносившие клятвы, клялись искренне и с верой в душе. Каждый из них сделал свой выбор отринув земное богатство ради обещанного им небесного и каждый из них встал на путь джихада, дабы изменить мир, в котором они родились и жили. Каждый из них сделал осознанный выбор, став муджахидом и каждый из них был проклят людьми и теми, кто служил Аллаху — на пятничных намазах в мечетях их называли ашрарами,[303] и многие правоверные в ужасе отшатнулись от них. Руки каждого из них были обагрены кровью, а многие из них — обагрили руки кровью правоверных, что было самым страшным преступлением из возможных: обагривший руки кровь брата своего не может надеяться на прощение и не почувствует он даже запаха рая, а ведь запах рая раздается на сорок дней пути.

Удивительно — но среди собравшихся в этот день на намаз людей были как сунниты, так и шииты. По сути, шииты и сунниты молятся одному богу и читают одну книгу, и разница лишь в деталях ее толкования, даже не самой книги — а книг последователей пророка Мохаммеда, в вопросе наследования статуса главы уммы — исламской общины. Тем не менее — до сего дня не было такого, чтобы шиитские и суннитские лидеры, амеры банформирований собрались здесь, в одном доме и за одним столом. Однако же — собрались, и собрала их благая весть, весть об окончании сокрытия и начале всемирного Джихада. Должен был явится тот, кто соберет многие миллионы находящихся в рассеянии и заблуждении мусульман, и поведет их в последний бой, бой с неверными, с кяфирами, угнетающими правоверных и сбивающими их с истинного пути.

Это была хутб, пятничная проповедь после совместного намаза, обычно произносит ее либо мулла, либо если с правоверными нет служителя веры — ее произносит самый сведущий в религии правоверный, чаще всего самый старший по возрасту. Сегодня ее должен был произнести человек, который был моложе всех собравшихся — и в этом никто не видел греха (харам). Ибо то, что должен был сказать этот молодой человек — должно было понять мусульман на джихад, на священную войну для победы.

Когда четыре раката были отданы — молодой человек оглядел собравшихся, и глаза его были подобны двум голышам, выброшенным морем на песчаный берег. Он обладал удивительным взглядом, почти никто не мог долго смотреть пророку в глаза.

— Я рад видеть вас здесь всех вместе, о воины и ревнители веры… — проговорил он, и многие внутренне поежились, потому что таков был голос Махди, он пробирал до костей, до души… Пророк продолжал осматривать их.

— Я рад видеть тебя здесь, БайтуЛлах Мехсуд,[304] амир муджахедов Индии, да будет Аллах с тобой в праведных делах твоих…

Человек, лишь немного старше Махди, с кустистой бородой и жесткими глазами молча поклонился в ответ. Он был образован, этот неукротимый Лев Ислама, потому что считал нужным не только читать Книгу — но и постигать искусство войны по муртадским книгам благо он знал английский не хуже англичанина. Под его началом было не меньше двадцати тысяч активных боевиков — это не считая племенные ополчения, которые подчинялись только вождям племен, и воевали не за ислам, а за землю и за то чтобы англичане оставили их в покое. Последним деянием людей Мехсуда был взрыв в автобусе в Равалпинди, когда погибло тридцать пять мухарибов[305] и даже несколько муртадов.

— Да укрепит твои стопы Аллах в твоем пути, муаллим — сказал БайтуЛлах Мехсуд, владетельный амир и воин джихада. Странно — он как и многие другие не поверил во второе пришествие Махди и не намеревался говорить то, что он только что сказал. Но прибыв сюда — он поверил и проникся и теперь был готов действовать.

— Я рад видеть здесь и тебя, Джума Намангани,[306] лев Туркестана… — продолжал пророк Махди.

Этот был крепким, коренастым, заросшим бородой по самые глаза. Даже среди моджахедов он выделялся фанатизмом и исключительной жестокостью. Его люди казнили неверных и тех кто продался неверным, распиливая их пополам на лесопилке — когда это было возможно. Сжигали заживо, когда не было времени. Брали детей за ноги и ударяли головой с размаху об стену. Высочайшим указом и сам Джума Намангани и все его сподвижники по движениям Адолат и прочим были объявлены вне закона — но пока он был еще жив, хотя последнее покушение на его жизнь состоялось месяц назад. Пущенная с самолета управляемая ракета ударила в машину, ехавшую перед ним.