Крот Курской дуги - Денис Громов

Старшина не ответил.

Я снова поднял бинокль и стал смотреть на самое дальнее пятно — то, что у колодца.

Там, в крапиве, лежало что-то серое.

Я подкрутил окуляр.

Их было двое. Один на спине, второй ничком, метрах в четырёх друг от друга.

Их не забрали, потому что забирать было некому: пойти за ними означало послать четвёртую группу, а четвёртой группы у Бабичева не было.

Гриша подполз слева и тоже стал смотреть — не в бинокль, просто так, щурясь и вытягивая шею.

Потом тронул меня за локоть.

— Петь, дай бинокль, — прошептал он.

Сначала я не хотел этого делать, но потом все же отдал бинокль Грише.

Несколько секунд он просто смотрел, а затем спросил:

— А чего это они головами в одну сторону лежат?

Я взял у него бинокль обратно и понял, что мальчишка, который час назад спрашивал, малярийный ли комар, только что увидел то, чего не увидели ни я, ни старшина.

Писал я до темноты, а потом ещё при огарке, в лощинке, прикрывая свет пилоткой.

Обёртка от пшёнки к тому времени истрепалась и стала мягкой, как тряпка. Я исписал её с двух сторон, потом выпросил у Гриши обёртку от его концентрата и исписал ещё и её.

Вышло четырнадцать крестиков с номерами, восемьдесят шагов по колее, труба третьего двора с пометкой «подправлена», колодец, штокмина у крыльца с пометкой «на смотрящего» и шестьдесят четвёртый шаг — обведённый трижды, так что бумага под ним протёрлась.

— Петь, — окликнул Гриша, устраиваясь рядом. — А ты чего пишешь-то?

— Всё подряд пишу, чего за трое суток нашли.

— А зачем? Ты ж и так помнишь, — удивленно спросил он.

— Помню, — согласился я. — А завтра меня к этой дороге не подпустят, и помнить будет некому.

Он подумал.

— Петь.

— А?

— А ежели тебя того… — Он замялся. — Ну, ежели с тобой чего? Ты бумажку-то куда денешь?

Я перестал писать и посмотрел на него.

Мальчишка сидел, обхватив колени, и глядел на меня без всякого страха — с обыкновенным деловым интересом, будто спрашивал, кому передать ложку.

— Тебе отдам, — ответил я.

— Дык я ж не разберу, что тут накорябано.

— Разберёшь. Иди сюда, я тебе объясню.

И я ему объяснил.

Все четырнадцать номеров, привязку от трубы, восемьдесят шагов и шестьдесят четвёртый — обведённый трижды.

Он слушал, шевеля губами, и два раза переспросил.

* * *

Хутор мы оставили той же ночью.

Ушли за гребень, выставили на околице пост — Хлыстова, потому что он сам вызвался, а больше потому, что ему после Сашки Черных надо было чем-то занять руки и голову.

— Витя, ты не спи там.

— Не буду.

— Ты правда не спи. Ты, ежели заснёшь, к дороге во сне пойдёшь.

— Ковалёв, — обронил он устало. — Я нынче не засну и завтра не засну. Ты за меня не бойся, ты за себя бойся.

Бабичев приехал в четыре утра, верхом, без седла, на батальонной кобыле.

Он слез, обошёл нас кругом, будто пересчитывая, и только потом спросил:

— Все четверо?

— Все четверо, товарищ лейтенант.

Он выдохнул — коротко, сквозь зубы, — и сел на бревно.

Мы стояли и молчали. Он сидел и тоже молчал, глядя себе под ноги, минуты полторы.

— Докладывай, — велел он наконец.

Я доложил.

Он выслушал, ни разу не перебив. Посмотрел на мою обёртку, повертел, задал два вопроса — про глубину и про длину — и уехал обратно, не сказав ни слова ни в похвалу, ни в укор.

Уже с коня обернулся:

— Ковалёв. Бумажку эту никому не давай, покамест я не вернусь.

В десять приехал Зотов.

Он слез с подводы, дошёл до гребня, минут пять глядел на хутор в бинокль. Потом развернулся и молча пошёл прямо на меня.

Я успел подумать, что сейчас будет.

Комбат остановился в шаге и взял меня за плечи. Пальцы у него были толстые и очень сильные, как у человека, всю жизнь работавшего руками.

— Пятнадцать шагов?

— Так точно, товарищ майор.

— Ты померил чем?

— Каблуком. По звуку.

— По звуку, — повторил Зотов.

Он отпустил меня, отошёл на два шага и вдруг сел на траву. Грузно, тяжело, как садится человек, у которого разом отказали колени.

— Первого числа, — проговорил он куда-то в сторону. — Сто восемнадцатый гаубичный. Ночью, колонной, потому что днём тут авиация ходит. Я ихнему командиру в среду по телефону докладывал, что дорога вот-вот будет. Он мне говорит: «Точно будет?» А я ему: «Точно, товарищ подполковник, мои сапёры дорогу открывают».

Он снял фуражку и провёл ладонью по мокрым белым вискам.

— Я эту дорогу три недели требовал. Я Бабичеву за неё глотку рвал, я его в понедельник при всём батальоне выпорол. Я на семерых людей похоронные подписал — и всё требовал.

Никто ничего не сказал. Панкратов стоял, глядя себе под ноги, и мял в руках пилотку.

— Ковалёв, — позвал комбат, не поднимая головы. — Тебе сколько лет?

— Девятнадцать.

— Ага. Девятнадцать, — хмыкнул майор.

Он посидел ещё немного, потом упёрся ладонями в колени и встал. Надел фуражку — и снова стал прежним.

— Панкратов!

— Я!

— Пост усилить, поставить двоих и менять через четыре часа. К хутору никого — ни своих, ни чужих, ни за водой, ни по нужде. Бабичев — запрет по всей роте, письменно, под роспись каждому. Я в штаб армии.

Он полез в повозку и уже оттуда бросил:

— Ковалёв, никуда не отлучаться. За тобой приедут.

* * *

Артиллерийский майор нашёл меня сам, ближе к вечеру.

Тот самый, бледный, который всё протирал платком шею. Он отошёл от брезента, спустился к нам в орешник и остановился, разглядывая нас четверых, будто пересчитывал.

— Который тут Ковалёв?

Я поднялся.

— Сиди, сиди. — Он махнул рукой и сам сел на бревно, не разбирая, чистое оно или нет. — Я, брат, посижу с тобой, ежели не прогонишь. Мне там наверху дышать нечем.

Он снял фуражку и вытер лоб.

— Ты мне вот что скажи. Оно бы под всех сработало или под первого?

— Не знаю, товарищ майор. Оно под тяжёлое.

— Под тяжёлое, — повторил он. — А у меня в колонне первым идёт головной дозор, а за ним разведка на полуторке. Полуторка — она тяжёлая?

— Нет.

Майор помолчал.

— Стало быть, дозор прошёл бы. И разведка прошла бы. И они бы доложили: дорога чистая, идите.

— Стало быть, так.

Он посидел, глядя себе под ноги.

— Мне сорок два года, — обронил он ни с того ни с