Крот Курской дуги - Денис Громов

— Не по тысяче, товарищ лейтенант. Одну. В одном конкретном месте. С расчётом на конкретных людей.

— С расчётом, — повторил Бабичев и вдруг посмотрел на меня внимательно, будто впервые. — Ты откуда такие слова знаешь?

— Какие?

— «С расчётом на конкретных людей». — Он поморщился. — Это не сапёрное слово, Ковалёв. Это штабное слово. Так у нас в училище говорили, и то не все.

Я промолчал.

Он смотрел на меня секунд пять, не мигая, и веко у него в это время не дёргалось ни разу.

Потом взял карандаш обратно и на клочке бумаги, сбоку от сводки, что-то черкнул.

— Записал, — буркнул он. — Иди.

Он записал.

Я потом видел этот клочок — три слова и цифра, косо, в углу. Но он записал, и я тогда решил, что лейтенант Бабичев, в общем, неплохой человек, которому очень не повезло с должностью и со сроками.

* * *

Крутов вызвал в тот же день, после обеда.

На этот раз он не писал. Сидел вполоборота к столу и вертел в пальцах карандаш, и по тому, как вертел, было ясно, что он с утра о чём-то думает и никак не додумает.

— Расскажи ещё раз. Про сухую землю.

Я рассказал.

— Почему ты решил, что это важно?

— Потому что это не случайность.

— А что?

— Случайность — это когда мина стоит там, где стоит, потому что её туда поставили в мае вместе с тысячей других. А тут кто-то поглядел на нашу работу, подумал и принял решение.

Крутов положил карандаш.

— Какое?

— Пропустить нас туда и взять на обратном.

— Почему на обратном?

— Потому что на обратном человек другой.

Он поднял брови.

— Поясни. Только не спеша, я хочу понять правильно.

Я подумал, как это выговорить.

Вещь была очень простая. Я знал её всем телом, каждой мышцей, и никогда в жизни не пробовал произносить вслух.

— Когда идёшь туда, — начал я, — ты весь как струна. Ждёшь плохого каждую секунду. Каждый шаг делаешь отдельно, будто их у тебя считанное число и надо экономить.

— Так.

— А когда идёшь обратно, да ещё с добычей, — ты уже дома. Понимаете? Ты ещё на поле, ещё в шестидесяти метрах от немца, а внутри уже пришёл. Тебя ждут. Тебе осталось тридцать метров. Ты уже думаешь, как будешь докладывать и дадут ли чаю.

Я замолчал.

— Он это знает, — прибавил я. — Тот, кто ставил. Он не про мину думал. Он про людей думал.

Крутов встал, прошёлся от стены к стене — три шага туда, три обратно — и остановился у окна, заложив руки за спину.

— Ковалёв. Тебе девятнадцать лет.

— Так точно.

— Ты знаешь, сколько человек в этом батальоне способны такое выговорить?

— Не знаю.

— Двое. — Он обернулся. — Старшина Панкратов и я. И то я — потому что у меня работа такая, я людей по восемь часов в день слушаю и кое-что в них понимаю.

Он вернулся к столу и сел.

— И вот что мне интересно, — произнес он, придвигая к себе папку. — Панкратову пятьдесят два, мне тридцать один. А тебе девятнадцать.

— Товарищ старший лейтенант…

— Иди, — отмахнулся он. — Иди, работай. И держись старшины, он мужик правильный.

* * *

Комбата я увидел на следующее утро.

Майор Зотов приехал в расположение роты на подводе, и это была не проверка — он ехал мимо, в третью роту, и остановился.

Лет сорока пяти. Тяжёлый, с большим красным лицом и белыми, как соль, висками. Гимнастёрка на груди мокрая насквозь, хотя утро было прохладное.

Он слез с подводы, оглядел построение:

— Ну?

Бабичев начал докладывать про погонные метры.

Зотов слушал, глядя себе под ноги и покачиваясь с носка на пятку.

— Мало, — уронил он, когда лейтенант кончил.

— Товарищ майор, я…

— Мало, Бабичев. Мне вчера в штабе армии знаешь что сказали? «Ваш батальон отстаёт». Отстаёт, понимаешь? Ба-таль-он. Не рота, не взвод. Батальон.

— У меня людей нет, товарищ майор.

— У всех нет.

— У меня за неделю четверо, а пополнения третью неделю…

— У всех четверо! — рявкнул Зотов так, что в строю кто-то вздрогнул.

И вдруг замолчал.

Постоял, глядя поверх строя, куда-то на верхушки берёз. Достал платок — большой, клетчатый, домашний, явно из дому, — и вытер лицо и шею.

И заговорил тихо. И это было в сто раз хуже крика.

— Ты думаешь, я не понимаю? — начал он. — Ты думаешь, я тут для собственного удовольствия из тебя жилы тяну? Ты думаешь, мне сладко твои списки подписывать? Я их своей рукой пишу, я писарю не даю, потому что не писарское это дело.

Бабичев молчал, глядя в землю.

— Ты по эшелонам ещё ничего не понял? — продолжал комбат. — Ты не видишь, сколько всего на Поныри идёт? Ты не видишь, как они летают? Они ж не просто летают, они смотрят.

Он обвёл глазами строй. Медленно, слева направо, задерживаясь на лицах.

— Начнётся, — Бабичев тяжело вздохнул. — На днях начнётся. И всё, что мы с вами тут не поставим, — всё это пойдёт по нашей пехоте. Своими ногами пойдёт. Понятно вам?

Строй молчал.

— Вот и хорошо, — произнес Зотов уже обыкновенным голосом. — Бабичев, ко мне.

Они отошли к подводе и говорили минут пять. Потом комбат уехал, а лейтенант вернулся с таким лицом, что все всё поняли ещё до команды.

— Панкратов. Ко мне.

Старшина вышел из строя.

— Хутор.

Панкратов не ответил.

— Двое суток, — продолжал Бабичев. — Приказ комбата. Дорога через хутор нужна к первому числу под артиллерию, а мы её третью неделю открыть не можем.

— Товарищ лейтенант.

— Не начинай.

— Три группы, — произнес Панкратов еле слышно. — Семь человек. Сашка Черных, Мохов, Данилюк Фёдор — не наш Данилюк, а второго взвода, — Прошин, Гаврилов, двое из пополнения, я фамилий не упомню, они три дня были.

— Я знаю, сколько человек и как их звали.

— Восьмого я не отдам.

Бабичев побледнел так, что на скулах проступила щетина.

— Ты что мне сейчас сказал, старшина? Ты повтори, я не расслышал.

Панкратов молча смотрел на него.

Они стояли друг напротив друга — двадцатидвухлетний лейтенант с дёргающимся веком и пятидесятилетний старшина, — и вокруг было очень тихо, только где-то далеко ржала Марфа.

— Товарищ лейтенант, — подал голос я. — Разрешите обратиться.

Оба обернулись.

— Разрешите мне пойти. С товарищем старшиной.

— Ковалёв, молчать, — не оборачиваясь, бросил Панкратов.

— Разрешите пойти, — повторил я. — Только не двумя сутками, товарищ лейтенант. Дайте трое.

Бабичев моргнул.

— Чего-о?

— Двое суток — это когда бегом. Бегом там уже семеро сходило, и все семеро там и остались. А дайте трое — и