Июнь 1941 года. Книга 3 - Алексей Михайлович Махров

Я мылся долго и тщательно.

Набирал со дна песок и тёр ладони, запястья, лицо, шею, волосы, плечи. Несколько раз ложился, пытаясь окунуться целиком. Дыхание перехватывало от холода, но я не останавливался.

Панкратов тоже отмывался с такой основательностью, будто собирался на первое свидание.

— Володя, — сказал Панкратов, фыркая и отбрасывая мокрые волосы со лба. — Ты как думаешь, если я сейчас нырну, меня течением не унесёт?

— Не вздумай! — с улыбкой ответил я. — Ты своей жо… тушей его перегородишь, и лагерь останется без воды.

Закончив с водными процедурами, мы занялись стиркой. Комары не оценили нашей тяги к чистоте и продолжали атаковать с прежней настойчивостью, пока мы не облачились в мокрую форму, хоть как — то прикрывшую нас от этого бедствия.

Обратно мы шли быстро, временами переходя на бег, чтобы согреться.

Костры на вырубке светились между деревьями, как два рыжих глаза. Когда мы вышли из леса, лагерь уже почти полностью погрузился в сон. Только водитель у просеки по — прежнему стоял на своём месте с винтовкой, да в палатке кто — то двигался при свете керосиновой лампы. Водители и санитары, больше всех намаявшиеся за день, дремали у костров. И даже неугомонный Ваня Метёлкин, свернулся калачиком возле поваленной сосны.

Мы с Панкратовым сразу пошли к броневику. По пути Матвей, как старший по званию, отпустил часового отдыхать.

Наша «жестянка» выглядела в темноте, как хищный зверь, припавший к земле перед прыжком, ожидая первого, кто покажется с просеки. Я обошёл машину, попинал покрышки, проверяя давление, забрался внутрь, вдохнув привычный «аромат», состоящий из смеси запахов машинного масла, бензина и крепкого мужского пота. Панкратов поднялся в башню, проверил ленту пулемета, слегка покрутил стволом, выбирая наилучший сектор для стрельбы.

— Значит, так, Матвей, — сказал я. — Первые два часа дежурю я, а ты спишь. Потом меняемся.

— Договорились, — не стал спорить Панкратов. — Я сегодня умотался до полного…

Здоровяк заснул на полуслове. Я устроился поудобнее, насколько позволяло жесткое сиденье, положил на колени автомат, и стал смотреть через передний смотровой люк на тёмную просеку. В наступившей тишине слух постепенно обострился. Я различал потрескивание дров в костре, приглушённые голоса врачей у палатки, тихий кашель и стоны в грузовиках, похрапывание Панкратова и даже далёкий, но вполне отчётливый писк комаров.

Ночь окончательно вступила в свои права. Лес превратился в черную глухую стену.

После шести суток непрерывного движения, боев, крови, трупов, грязи и усталости очень хотелось поверить, что хотя бы до утра никто нас не найдёт. Но я слишком хорошо знал цену таким желаниям. Если Зимин так сильно задержался, значит, причина у него была серьёзная. Оставалось лишь надеяться, что ребята справятся, найдут Гришу и вернутся живыми.

Прошло около двух часов. На небо вылезла луна, осветив вырубку белым светом.

Панкратов наверху в башне то затихал, то снова начинал храпеть. Я уже было решил, что пора бы разбудить его и поменяться, как вдруг со стороны просеки донёсся звук мотора.

Сначала далекий и негромкий. Потом гул начал приближаться.

Я наклонился ближе к смотровому люку, но кроме тьмы ничего не увидел.

— Матвей, — тихо сказал я. — Подъём.

— Слышу, — ответил Панкратов, и по его голосу я понял, что он проснулся сам.

В башне что — то звякнуло. Панкратов пригнулся к прицелу, развернул «МГ–34» точно на просеку и замер. Я положил руку на кнопку стартера, хотя заводить двигатель пока не собирался. Позади, в лагере, тоже услышали моторы. У костра кто — то поднялся. Из палатки вышел Недвигин. Рядом с ним появился Смирнов. Метёлкин тоже вскочил и буквально через пару мгновений уже стоял за спиной генерала, как всегда аккуратный и подтянутый, словно не спал на голой земле.

Звук моторов приближался.

Это были не грузовики. Не танки. Звук был с характерным треском — к нам ехали мотоциклы, два или три. Вскоре впереди мелькнул слабый свет, как от прикрытых чехлами фар.

— Матвей, без команды не стреляй, — напомнил я напарнику.

— Понял, — очень спокойно ответил Панкратов. — Но если это немцы, я разрешения спрашивать не буду.

Мотоциклы подъехали почти к самой поляне и вдруг остановились. Двигатели смолкли.

Из темноты донёсся знакомый хрипловатый голос:

— Не стреляйте! Свои! Это сержант Зимин!

Я облегчённо выдохнул.

Панкратов в башне даже не шевельнулся, все так же внимательно следя за просекой поверх прицела пулемёта.

Вперед вышел Смирнов. Лейтенант, стараясь оставаться в тени, проскользнул вдоль елей и крикнул в темноту:

— Зима, выходи на свет один, руки держи на виду!

Сержант не стал нас нервировать — вышел с поднятыми над головой руками.

— Живой, усатый чёрт! — обрадованно сказал Смирнов и обнял старого товарища. — Ты где пропадал? Мы уже самое плохое думали…

— Беда, Лёшка, — сказал Зимин. — Сейчас всё объясню.

Он обернулся и махнул рукой.

— Заезжайте!

Через несколько секунд на вырубку один за другим выкатились два мотоцикла «Цюндапп» с колясками. Они были перепачканы пылью и грязью так, что при свете луны казались не серыми, а какими — то черно — полосатыми. Разведчики буквально облепили их — на первом сидели Круглов, Кулешов и Климчук, на втором Платов и Седых. В коляске, откинув голову назад, полулежал Гаврилюк.

Сердце пропустило один такт — неужели Гришка убит?

Но тут Кулешов и Климчук подскочили к нему и помогли выбраться.

Он был жив и стоял на ногах, но это было всё, что можно было сказать хорошего с первого взгляда. Голова нашего следопыта была замотана бинтом, на виске и щеке темнела засохшая кровь, лицо казалось белым, как простыня. Он сделал шаг, остановился, зажмурился, потом упрямо открыл глаза и выпрямился, отводя руку Кулешова.

— Сам, — сказал Гаврилюк сипло. — Не надо меня таскать. Я не мешок.

— Ты не мешок, Гриша, — ответил Кулешов. — Ты хуже. Мешок