Андрей Тяпкин-Ляпкин - Родина
– Нет. Нас там сейчас везде искать будут.
Максим вспомнил о родителях и закаменел. В том, что к ним уже пришли и трясут их по полной программе, он нисколько не сомневался. Рядом тихо пискнула Лейла. Глаза у неё были как два пятака, она судорожно закусила кулачок.
– Родители. Семья брата. Племянник.
У Максима помутилось в голове. Развернувшись боком к заднему дивану, где лежала без сознания пленница, он несколько раз неуклюже наотмашь ударил её кулаком.
– Твари! Твари! Твари!
Милое личико блондинки получало увесистые удары, но в сознание она приходить всё равно не собиралась.
– Максим, прекрати! Смотри, что это там? – Ляля ткнула пальцем в лобовое стекло. Из-за густой сетки трещин было плохо видно, на что указывала любимая, и Макс снова вылез наружу.
'Оп-па! А вот и туземцы!'
Впереди, в сотне метров от них, за высоким сугробом торчали по плечи три аборигена и лошадиная голова. Максим припомнил историю со староверами, на всякий случай замотал лицо шарфом, приветственно поднял руку и пошёл знакомиться.
– Здорово, мужики! – Последний снежный отвал пришлось преодолевать ползком. 'Мужики' растеряно переглянулись и, дыхнув на три метра перегаром, поинтересовались.
– А ты кто?
Макс вытащил пистолет и потёр им нос.
– Да я так… заблудился ненароком.
Внешне ТТ выглядел, как настоящий.
Парни оказались, хоть и 'выпимши', но вполне адекватными. Они спокойно стояли на своих санях, в которые была запряжена невысокая коренастая лошадка. Как выяснилось, по льду реки, вдоль самого берега шёл хорошо укатанный санями зимник. На Максима и его пистолет они почти не обратили внимания, во все глаза уставясь на ярко-синий, не виданный прежде, автомобиль. Аппарат тяжелее воздуха негромко урчал, светя всеми фарами, габаритами и противотуманками. В общем, на фоне снега – настоящая новогодняя ёлка.
Объяснять им кто он и откуда здесь взялся, Макс не стал. Он стянул с пальца серебряное кольцо и мотнул головой на сугроб.
– Поможете?
Пока двое сыновей-подростков по очереди орудовали лопатой, прокапывая дорогу к машине, Макс и их отец, представившийся Николаем, вели беседу возле закрытой изнутри автомашины.
– Вот туда, прямо, через пять километров наш хутор будет. За ним, ещё в десяти километрах Андреевка, посёлок такой. А от него сто семьдесят километров по зимнику – и Заозёрный, а от Заозёрного – ещё тридцать и База федералов.
Пьяненький мужик опасливо покосился на ТТ и зашёл с другой стороны.
– И как там, на острове? Как жизнь там?
Макс великосветски поднял бровь и величественно промолчал.
– А там что? – Он махнул в другую сторону.
– А там ещё посёлок и всё. Дальше нет ничего. Горы. Тайга.
Николай понял, что ничего интересного он не узнает и, шикнув на закончивших работу сыновей, пошёл к саням. Макс спохватился.
– Зимник то до Базы есть?
– Да пошёл ты… зажрались совсем, уррроды…
Мужик повалился в сани и тронул вожжи.
– Есть, дяденька!
Раскрасневшийся от работы мальчишка, помахал на прощание рукой и широко улыбнулся.
Ехать по укатанному снегу было одно удовольствие! Зимняя шипованая резина не подвела и скорость Максим держал за шестьдесят. Речка особо не петляла а, зажатая меж высоких берегов, была довольно прямой. Хутор Николая Макс так и не заметил. Витара, грозно рыча мотором, обогнала сани. Лошадка шарахнулась, и в зеркало заднего вида было видно, как машет кулаками и ругается возница.
'Извини, мужик'
Возле Андреевки пришлось притормозить. Пробки! На пятачке возле заезда на крутой берег, где и стоял посёлок, скопилось пяток саней, намертво перегородив путь. Сузуки была встречена ошеломлённым молчанием. Макс приоткрыл окно.
– Привет, вы не подскажете, где тут больница поблизости?
Мужики дружно показали наверх, на берег.
– В посёлке есть. А ты…
– Окно закрой.
Спокойный холодный голос был как ушат ледяной воды.
– Окно закрой и езжай вперёд.
Макс обернулся. Блондинка крепко держала Лялю за волосы, оттянув её голову назад и приставив к затылку маленький пистолет.
– Максим… – Ляля сидела, боясь пошевелиться.
– Дай сюда свой травматик и езжай. Половины бака до Базы должно хватить. Пошёл!
Нога сама вдавила педаль газа. Джип взревел и прополз мимо взбесившихся лошадей прямо по снежной целине.
– Чего тебе, сука, от нас надо? Я тебя, падлу, трогал? Семью твою, родных? Я тебя в больницу вёз, а…
– Заткнись.
Блондинка цедила слова, крепче наматывая роскошные чёрные волосы Лейлы на свой кулак.
– Заткнись. Тебе предлагали поговорить по-хорошему. Ты не захотел. Запомни. Дёрнешься – ей конец. А тебе я руки – ноги прострелю. Живой останешься, обещаю.
От боли и унижения Ляля тихо плакала. Слёзы ручьём текли из глаз. Макс, позабыв о дороге, смотрел на любимую. Машина плавно затормозила.
– Ты чего? Ну! Пошёл! – В голосе девчонки мелькали истерические нотки.
– Отпусти её. Я поеду. Отпусти её волосы. Или стреляй.
Макс не верил, что он это сказал. У него было ощущение, что он это слушает по радио.
Блондинка, тяжело дыша, отпустила волосы Лейлы.
– Чё, сука, ножка поломанная болит? – Макс говорил тихо и очень спокойно.
– Ляля, выйди, пожалуйста, нам с этой лядью, поболтать нужно.
На лбу незнакомки выступила испарина и она, помотав головой, попросила Лялю остаться.
– Довезите меня до больницы.
Девушка заплакала и спрятала пистолет.
– Пожалуйста. Я вам тоже помогу.
Максим забрал свой ТТ и погладив Лейлу по голове, снова втопил по снегу.
– Рассказывай. Кто ты, что ты, зачем ты. Будешь врать – ври красиво и убедительно. Я несостыковки сразу ловлю. А когда меня обманывают – не люблю.
– Егорова Марина, лейтенант ФСБ.
– Нет, понятия не имею, откуда получена информация о вас.
– Да, другие группы тоже были.
– Нет, мы не частная контора.
– Да, приказ был склонить к добровольному сотрудничеству.
– Нет, я не имею права раскрывать эту информацию. Если начальство сочтёт нужным, то вам всё расскажут.
– Да с чего ты, блять, взял, что тебя в клетку хотят засадить?! – Лейтенант от боли сорвалась в крик. – С тебя бы пылинки сдували. Жил бы – как сыр в масле катался! А ты… пупом земли себя, говнюк, считаешь?!! Мамочки, как больно.
Макс ударил по тормозам. Его трясло. Убеждённость этой суки в своей абсолютной правоте, его потрясла. Крепясь из последних сил, чтобы в ответ не заорать, он проскрипел.
– Моя жизнь – это моя жизнь. Почему вы решили, что можете ею распоряжаться? А если я не хочу? Ты говоришь, что я должен. Я, кроме папы и мамы, НИКОМУ НИЧЕГО НЕ ДОЛЖЕН.
– Оставь её, – Лейла презрительно смотрела на скорчившуюся Марину, – она правда не понимает, что лишать человека свободы – это плохо. Поехали. Не видишь, ей и вправду больно.