Дмитрий Дивеевский - Ось земли

– Я думаю, на Горби сильно подействовала судьба его ближайшей родни при Сталине. Знаешь, голод, насильственная коллективизация, кое-кто попал в тюрьму.

– Но ведь даже человек при рождении проходит родовые муки. Были они у Вас, были! Так же как и у западных демократий. Только американцы не рвут на себе волосы оттого, что еще вчера линчевали негров, а их цветные граждане до сих пор нюхают дерьмо на помойке процветающего рынка. И ваши родовые муки уже уходили в прошлое. После всего ужаса революции русский народ своим инстинктом сумел создать основу для справедливого общества. Это уникальный народ, которому мы обязаны самой жизнью. Ведь совсем недавно советский эксперимент проходил удачно. Вы на огромной скорости обгоняли западную систему и Запад этого панически боялся. И что же мы видим сейчас? Вместо этого все разрушает свора мерзавцев и недоумков. Она разрушает первый в истории планеты справедливый общественный строй! Ценой этому станет мрак новых испытаний для русского народа. Неужели он заслужил этого? Вся горбачевская компания работает на стороне американцев, чем дальше, тем беззастенчивей. Мы с Хайнцем не будем в этом участвовать. Запомни, Данила: придет время, и история напишет имя Горбачева черными буквами на своих страницах. А мы не хотим, чтобы где-то ниже, совсем маленькими буковками стояли и наши имена.

Данила сделал все, чтобы удержать их от разрыва, но не смог добиться своего. Ребята приняли окончательное решение. Единственное, о чем они смогли договориться – это вызов на встречу с их стороны в случае возникновения необходимости. «Астра» получила три листка для тайнописи и конверт с адресом, по которому она могла направить тайнописный вызов с условиями встречи.

В рассветном сумраке показались очертания отеля, к которому направлялся Данила. Внизу, в стеклянном аквариуме уже светились лампы и редкие гости завтракали за накрытыми белыми скатертями столиками. Сердце Булая учащенно забилось. Он ждал двенадцать лет и теперь шел на эту долгожданную встречу.

«Мое время настало, мое» – частенько думала Ольга, ложась спать после напряженного рабочего дня. Оперативная работа доставляла ей неподдельное наслаждение. Околоплодные воды новорожденного советского общества были мутны и зловонны. В этих водах водилось немало всякой рыбешки, нужной ОГПУ и ее можно было ловить в избытке, было бы только желание. Крестьянская нижегородчина кишела контрреволюционными элементами, пытавшимися укрыться на ее просторах. Область размерами своими приближалась к среднеевропейской стране, но в отличие от Европы, у нее была хорошо развита лишь столица с пригородом. На севере же царила настоящая лесная глухомань, где открывалось приволье всяким беглецам. Не зря беглый люд облюбовал речку Керженец еще во времена раскола при Алексее Михайловиче. А сейчас в забытых Богом деревнях и скитах укрывались бывшие белогвардейцы. На юге, в хлеборобном окояновском уезде, покрывавшем по длине около ста верст, до восемнадцатого года пышным цветом цвели эсеровские организации. После попытки переворота эсеры попрятались в отдаленных деревнях, но выявлять их было не слишком сложным делом. На это были брошены немалые силы и чекисты быстро очищали от эсеровских функционеров деревню. Большая часть из схваченных эсеров подвергалась ускоренному следствию и отправлялась в спецлагеря. Те, кто участвовал в вооруженном сопротивлении, приговаривались к расстрелу. Помимо эсеров в области водилась еще масса всякого антисоветского люду, начиная от скрывавшихся жандармов, кончая отбившимися от чехословацкого корпуса солдатами.

Ольга уже забыла, что всего лишь два года назад она начинала оперативную работу совсем неопытной помощницей Доморацкого. Поначалу выполняла секретарские обязанности: протоколировала допросы, заполняла анкеты, подшивала папки. Но это ее никак не устраивало и она постоянно просила Сергея быстрее ввести ее в оперативную работу. Доморацкий посмеивался, но навстречу ей шел, потому что отношения между ними давно переросли служебные и они уже проживали в одной комнате общежития.

Ольга страстно хотела включиться в тот напряженный и жестокий мир, в котором вращалась оперчасть, с ее постоянными рейдами, захватами, тем столкновением характеров и судеб, которое ее так привлекало. На дне ее души жило постоянное желание острых ощущений и она осознавала, что эти ощущения появляются тогда, когда она имеет власть над людьми. Вид испуганных и готовых на все ради спасения себя людей приносил ей чувство собственного превосходства, осознание себя как властительницы чужих судеб. Тело ее наполнялось радостной легкостью и будто парило в пространстве. И чем тяжелее наказание грозило арестованному, чем униженнее и запуганнее он себя вел, тем сильнее было ее чувство парения. Ольга осознавала, что в корне этого удовольствия лежит насилие над людьми, но не боялась этой мысли а напротив, рвалась на оперативную работу.

Мало по малу, Доморацкий стал брать ее на встречи с осведомителями, учил искусству проведения беседы. Ольга быстро поняла: в деле борьбы с контрреволюцией главное всегда заключалось в классовом подходе. Если человек бывший царский чиновник – значит за ним надо следить. Следить – значит подозревать. Подозревать – значит детально выспрашивать осведомителей о всех подозрительных моментах. Если осведомитель затрудняется – помогать ему правильно сложить мысль.

Через полгода выездов на операции и конспиративных встреч Ольга получила на связь секретных сотрудников и приступила к самостоятельной работе. Теперь темные стороны души обнажились и прямо требовали своего. Они требовали причинять людям зло, и дарили ей за это пьянящее состояние собственной исключительности. Иногда Ольга пыталась задуматься о причинах этого состояния, и всегда ей на память приходил образ колдуньи Фелицаты. Заронила ведьма своим колдовством в ее душу черные семена, заронила. Но какие сладкие они, эти семена! Ольга вспоминала, что именно в момент приворота впервые ощутила какое-то сотрясающее всю плоть торжество от свершения заведомо неправедного дела. Ведь именно в этом заключается тайная исключительность посвященных! Это торжество осело на дне души и каждый раз поднималось, когда она достигала своих целей неправдой. Оно же руководило ею и теперь. «Ты же морфинистка, подружка – говорила она сама себе – тебе же хочется терять рассудок от чужого страдания. Это же страшно! – Ну и пусть – рождался в ней чей-то голос. Ну и пусть, зато какое неземное наслаждение!»