Луиза-Франсуаза - Серпомъ по недостаткамъ

– Так, Миша и Таня, вы сейчас идете домой и больше ко мне не приходите. Только пообедайте сперва. А вот это – чей отец?

– Мой – робко отозвался парнишка, всего дня три как начавший бегать со всеми на рыбалку, я ещё и имя его не запомнил, Ваня, что ли?

– И ты тоже поешь – и домой иди. Извините, ребята, отцы ваши не согласны, чтобы я вас тут бесплатно кормил. Коль, отдай им сегодняшнюю долю рыбы, завтра сами ее уже делить будем. И все остальные, кроме соседей – сегодня последний день. Поужинаете – и все. С завтрашнего для мы и вшестером справимся.

– Эй, погодь, Александр Владимирыч… – начал было Харченко-старший – ты это, того…

– А чего годить-то? Вы предложили – я согласился. С завтрашнего для за каждого ребенка, за которым следить буду и кормить – три копейки. – Посмотрев на Таню, которая уже расплакалась, добавил: – Ну, за девчонок я и по две копейки согласен. Если за месяц сразу платить будете, то дешевле возьму: за парня семьдесят пять копеек, за девчонку – пятьдесят. А то и правда – чего это я с ними забесплатно вожусь?

– Так мы это… – неуверенно замычал второй мужик.

– Всё, мое предложение – окончательное. Дальше – решайте сами, а мне впустую языком молоть некогда, работы много. До свидания, всего вам хорошего. Так, ребятишки, быстро рыбу поделили – и приступаем к еде. Кто сегодня дежурный?

Дежурный у меня был. Положено молитву перед едой прочитать, а я-то ни одной и не знал. Так что сделал просто: один из старших ребятишек был "дежурным по молитве". Сегодня, как на грех, "дежурной" была как раз Таня. Она, глотая слезы, что-то прошептала, и мы "приступили к трапезе".

Грустная была трапеза. Ошарашенные мужики молча ушли, а Ваня – точно, вспомнил я его имя – очень печально сказал:

– Не заплатит папаня, откуда у него столько деньжищ-то? – и заплакал.

– Так, никому не плакать. Денег ни у кого нет, я и сам знаю. Но родители ваши дня через три сами прибегут, просить чтобы я обратно вас в свой отряд взял – и я возьму. Так что потерпите до конца недели – и отцы вас сами сюда за руку приведут.

Ваня плакать перестал, но, хлюпая носом, спросил недоверчиво:

– С чего приведут-то? Он денег хочет, а ты сам с него денег хочешь взять.

– Ты у меня сколько тут? три дня?

– Пять уже…

– Вот и смотри: пять дней ты приносишь домой по полтора фунта рыбы. Сам сытый, других кормишь. А теперь приносить перестанешь, и сам голодный останешься. Отцу-то рыбы небось снова захочется, а у погромских покупать – денег надо. Вот он и придет просить, чтоб назад я тебя взял.

Таня слушала, приоткрыв рот и забыв даже есть:

– И наш папаня нас приведет? – за эту пару говорила всегда она: ей уже почти девять было, а Мишка – на полтора года младше.

– Приведет. Всех приведут. Только договариваемся так: до следующего воскресенья, или пока отцы сами ко мне не придут, ко мне не бегать. Всем понятно?

Все закивали головами, а маленькая Оля спросила:

– И нам не приходить?

– Тебе – приходить, мамка ваша ко мне вас отнимать не придет.

Оказалось, что жадность (или рачительность) крестьянскую я сильно недооценил. Харченко-старший появился у моего крыльца уже через день, в воскресенье, сразу после обедни в церкви:

– Александр Владимирыч, извиненья просим. Неправы мы были, насчет денег… Возьми обратно детишек в помогальники. Бес попутал, истинное слово, плату с тебя просить. Твоя правда – ты детишек и кормил, и хоть какому делу учил… Только вот где ж я возьму деньжищ-то? Может так сговоримся – зерном возьмешь? Есть у меня зерна маненько. Али еще чем – а не набрать мне денег-то… – голос его был заискивающий, но глаза были такие хитрые-хитрые.

– Ну, наверное можно и договориться. Пуд муки пшеничной, два фунта постного масла, двадцать крынок молока – молоко по крынке через день носить, и пять цыплят, курочек, до сентября еще и денег полтину – и до осени я твоих двоих забираю в отряд.

Предложение было гораздо выгоднее предыдущего: пуд муки – если свое зерно мололось на одной из ерзовских мельниц – стоил в слободе не больше рубля, максимум полтора – если мука "ситная", то есть просеянная через сито. Молоко по копейке-полторы за крынку шло, да и не покупал его никто. Масло – еще копеек двадцать. И гривенник суточные цыплята. То есть предложение мое было максимум рубля на два – за три месяца. Ну, еще полтину осенью. А рыбы детишки домой таскали по рыночным ценам копеек на семь, а то и десять в день.

– Так нет у меня цыплят-то, не сажали наседку…

– Вот и посадите. А как вылупятся – заберу. По рукам?

Харченко глубоко вздохнул, и с видом, что последнее отдает, махнул рукой:

– По рукам! Ребятам-то как – завтра придти или сейчас уже остаться? – Таня и Мишкой стояли поодаль и внимательно на нас смотрели – А муку я нынче же принесу, фунта два пока, остальное – завтра: смолоть надо будет.

– Оставляй ребят.

Харченко-старший (так я и не узнал его имени) громко сокрушаясь, пошел домой, за мукой. Как будто я не знал, что минимум половину рыбы продавал он в трактир – трактирщик платил за фунт мелочи по две копейки. Ну да это дело не мое: я свою рыбку на зиму запасал, а что пацаны наловили, так пусть делают с ней что хотят. Васька Константинов – половину сушит, а половину сам дома и варит: когда отец и двое старших братьев домой приходят – им и еда готова. Девять лет парню – самостоятельный уже. Живут без матери, так что забот у парня хватает: ко мне он только на рыбалку бегает и на обед. А Ковали – всю рыбу сразу в трактир и несут: у них зимой корова пала, каждую копеечку они на новую копят.

Самый самостоятельный у меня – Андрюша Пименов. Десять лет ему. Ходит с сестренкой, ей летом три года будет. Мать у них батрачит где-то, отца – нет, живут вовсе в землянке – и больше о сестренке заботиться некому. Так он уже в субботу пришел, протянул мне три копейки:

– Дядь Саша, я тебе за сестренку завтра денег отдам: продам рыбу и отдам.

Деньги я взял. Нельзя было не взять.

У огородников, что обосновались рядом с Волгой, выменял на рыбу лука фунтов пять, ведро картошки. В лавке – купил чугунную сковороду (двадцать пять копеек), у трактирщика за две копейки купил хлебной закваски: хлеб он пек очень неплохой. Два фунта муки пшеничной купил. Вообще-то кусок закваски стоил у него полкопейки, но мне сразу много нужно было. Поэтому вдобавок ко всему взял я у него и полфунта сахара – дрожжи размножить быстро.

Обед слегка подзадержался: я нажарил лука с картошкой, потом поджарил самых больших сазанов из пойманных утром. И напек блинов, точнее – оладьев с картошкой. Как раз с поля приехал Дима, он там героически воевал с сусликами, целая колония которых разместилась на его земле. Не очень большая – но как раз из нор полезли молодые суслики и жрали они, по словам Димы, все что растет. Причем пшеницу особенно за деликатес считали.