Воздушная кавалерия. Том 1 - Джек из тени

этой тишине отчётливо были слышны моё тяжёлое дыхание и скрежет отцовских зубов Она с такой силой давила на уши, что вытесняла привычный скрип деревянной обшивки. Эмоции на лице отца медленно сменяли одна другую: сначала он испытывал шок, но я видел, как постепенно его охватывает иррациональный ужас. Старый купец стоял и неотрывно смотрел на красное пятно, заштрихованное красным, а я знал, что сейчас его воображение любезно предоставляет картинки, одна страшнее другой: нашу старенькую «Удачу» разрывают когти какой-то неведомой твари; её команда, тонущая в рёве аномального вихря; и самая ужасная — моё изуродованное тело, лежащее среди обломков.

— Нет, — наконец выдохнул он, будто застонал. Он отвернулся от карты и посмотрел на меня горящим мольбой взглядом. — Нет, Кирилл. Всё, что угодно, только не это. Послушай, сынок. Мы обязательно найдём другой способ. Мы будем работать вдвое больше. Я продам всё, что у нас есть… Мы накопим…

— Когда, отец? — перебил я его, мой голос был холодным, как лёд. — Через десять лет? Или через двадцать? Когда я врасту в это кресло, а мои мышцы превратятся в студень? Ты через столько лет сам станешь дряхлым стариком и уже поднимешь меня, чтобы пересадить на судно. Нет, отец. Я не могу отказаться от своего решения, потому что у нас нет столько времени. У меня его нет.

— А эта твоя операция! — он ухватился за эту мысль, как утопающий за соломинку. — Кто тебе о ней рассказал? Шарлатаны? Мошенники, которые выманивают у убитых горем калек последние деньги? Ты хоть знаешь, каковы шансы? А что, если она не поможет? Что, если мы потеряем всё, и корабль, и команду, и деньги, а ты так и останешься в этом кресле⁈ Что тогда⁈

Он говорил, срываясь на крик и отчаянно пытался найти хоть один логический довод против моего безумия. Он хотел, чтобы я отступил от своего плана, побоявшись, что последствия будут иными, чем я ожидаю.

— Тогда ничего не изменится, — спокойно ответил я. — Я и так в этом кресле. И если мы ничего не сделаем, я в нём и умру. Разница лишь в том, что в твоём варианте мы умрём нищими, а в моём у нас будет шанс. Один шанс.

— Это не шанс, это самоубийство! — он снова ударил кулаком по столу. — Я не позволю! Я капитан этого судна, и я не поведу своих людей на верную смерть! Я не поведу на смерть своего сына!

Отец весь побагровел, он стоял, смотрел на меня полными ярости глазами и тяжело дышал. Он был похож на старого медведя, что защищает своего раненого детёныша и готового разорвать любого, кто подойдёт слишком близко.

Я понял, что взывать к его логике прагматичного торговца больше бесполезно. Все мои доводы, указывающие на выгоду и изобилующие внушительными цифрами дохода, к сожалению, разбились о стену отцовского страха. Значит, настала пора доставать последнее оружие. Самое эффективное, но и самое жестокое.

Опустив глаза в пол, я замолчал, позволив тишине вновь заполнить рубку. Пусть поверит, что он победил, а его крик и страх сломили мою волю. И чем дольше отец смотрел на меня, тем быстрее его гнев сменялся горькой жалостью.

— Сынок… Кирюша, — глухо произнёс он. — Прости, я не хотел кричать. Просто… пойми… я не могу потерять тебя ещё раз. Я лучше буду до конца жизни таскать тебя на руках, чем…

И вот тут я нанёс удар. Я посмотрел прямо ему в глаза страшным помертвевшим взглядом.

— Что меня ждет, отец? — тихо спросил я. В моём напрочь лишённом эмоций ледяном голосе не было ни капли жалости к себе, только сухая констатация факта.

Он замер, и растерянно спросил:

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду мою жизнь. Эту. Которую ты так хочешь сберечь, — я обвёл взглядом рубку. — Что меня ждёт? Постоянно сидеть в этом кресле, пока вы работаете? Слушать ваши разговоры о ветре и грузах? Рисовать вам на бумажке схемы, как заработать лишнюю копейку, которую я никогда не смогу потратить? Быть гениальным мозгом в бесполезном, гниющем куске мяса?

Он отшатнулся, словно я его ударил.

— Кирилл, перестань…

— Нет, ты послушай, — я не повышал голоса, но каждое слово было отточено, как бритва. — Ты будешь до конца своих дней таскать меня на руках? Правда? А когда твои силы иссякнут? Кто будет это делать? Валера? Или мы наймём сиделку? А кто будет выносить за мной утку? Кто будет мыть меня, потому что я сам не смогу дотянуться? Кто будет переворачивать меня по ночам, чтобы у меня не образовывались пролежни, от которых заживо гниют? Это та жизнь, которую ты хочешь для меня сберечь? Жизнь беспомощной вонючей обузы?

Я видел, как резко побледнело его лицо. Отец смотрел на меня с ужасом, потому что я говорил о страшной реальности. О той самой унизительной бытовой реальности, мысли о которой он так старательно гнал из своих мыслей. Своими правдивыми, а оттого очень болезненными словами я заставлял его посмотреть в лицо будущему, которое он мне предлагал. Посмотреть правде в глаза, увидеть всю ту неприглядную, отвратительную безысходность, которая ожидает меня, а не бежать прочь от реалий.

— Отец, я не хочу такой жизни, — закончил я, и в моем голосе впервые прозвучала человеческая боль. — Пусть лучше я сдохну в той проклятой аномалии в попытке что-то изменить. Или разобьюсь вместе с «Удачей», но зато я разобьюсь стоя, в бою, а не лёжа в кровати.

Я замолчал. Последние мои слова разорвали пространство, словно выстрел из пистолета. Мой последний и самый жестокий аргумент был мною использован. Отцовскую любовь и его чувство вины я превратил в своё оружие, и я знал, что мой выстрел попал точно в цель.

Андрей Ильич стоял посреди рубки. Мои слова будто пробили защитный барьер и сломали его дух, решимость и волю. Отец был сильным человеком: он много раз смотрел смерти в лицо, ведя борьбу со штормами и сражаясь с пиратами и штормами. Но он не мог бороться с собственным сыном, который просил его о праве на достойную смерть, если не получится вырвать право на достойную жизнь.

— Будь по-твоему, — хрипло выдохнул он, откашлялся и надтреснутым голосом продолжил. — Но всё будет так, как я скажу. Мы наймём лучших проводников и вооружимся до зубов,