Линия иной судьбы 3 - Дмитрий Соловей
Вечером, конечно, устроили посиделки и чаепитие в своей группе. Народ рассказывал где и как провёл лето, но больше всего историй было у Васьки про Анапу.
— Народу — не протолкнуться! Со всего Союза съехались, — вещал он. — Начальники из министерств, дамочки в шелковых платьях. И тут же — инвалиды Отечественной. Их на лечебные грязи привезли. Сидят на набережной на своих деревянных тележках, в домино режутся, махорку курят, а рядом министерские чины в белых штанах гуляют.Пресная вода там, пацаны, на вес золота!Её по часам дают, из артезианских скважин крохи цедят. Из-за этого в море такая зараза иногда плавает — кишечная палочка в августе так и перла, жара ведь дикая стояла! Моя задача какая была? Каждое утро бегу с баклажкой на Центральный пляж, черпаю морскую воду, потом из питьевых баков санатория беру пробы, и в лаборатории на чашках Петри эту гадость высеваю. Если палочка зашкаливает — бегу к главному врачу. Тот матерится, лицо красное, кричит: «Закрывай пляж!». А как его закроешь, если у него план по оздоровлению советских трудящихся?
— Что за грязи такие? — тут же поинтересовалась Ткачук.
— Грязелечебница — это вообще комедия, — тут же продолжил Василий. — Черная, маслянистая жижа из Чембуркского лимана, воняет тухлыми яйцами — сероводородом — на полкилометра вокруг! А эти курортники за счастье почитают, когда их в эту грязь по уши закатывают. Я ради хохмы сам один раз намазался, когда девчат-лаборанток пугал. Кожа потом — как у младенца, правда отмывался долго, мыло эту грязь не берёт
Васька сплюнул и продолжил:
— Я когда в Анапе на лиманах пробы воды брал, с тамошним шофёром общался. Он говорил, что в Старотитаровской в каждом втором доме вино делают, продают за копейки. Бутылку по цене буханки хлеба, если тару с возвратом.
Информация, конечно интересная. И, кажется, легко мне здесь не будет. Придётся ещё и за пьянством следить.
Следующим утром провели большое собрание, где выступал бригадир от совхоза, доводя до нашего сведения все правила. Официально разрешалось есть виноград прямо во время сбора. Руководство совхоза понимало, что уследить за голодными городскими пацанами невозможно. Больше, чем физически влезает в человека, всё равно не съедим. Поэтому на поле действовало негласное правило: ешь сколько хочешь, но работай.
А вот за попытку вынести хотя бы одну веточку винограда за пределы карали беспощадно. На выходе с поля стояли учетчики и ВОХР. Вынос приравнивался к хищению соцсобственности по указу 1947 года.** Конечно, студентов техникума за одну кисть в лагерь бы не отправили, но виновного ждал бы грандиозный разнос, позорное исключение из техникума с «волчьим билетом» и передача дела в милицию.
Не скажу, что собирать виноград, по сравнению с табаком, было легче. Пусть мы и выходили на поле позже и могли поспать дольше, но таскать корзины было на порядок тяжелее, чем сетки с табаком, которые девчонки чаще всего волокли по земле.
Секаторов нам, понятное дело, не досталось. Вместо них выдали тупые садовые ножи, от которых ладони на второй день покрылись сплошной коркой из мозолей и въевшейся чёрной грязи. Работали парами. Один с одной стороны ряда срезал грозди, второй — с противоположной. Срезать нужно было всё подчистую. Звеньевая от совхоза в первые три дня гоняла нас по нескольку раз, возвращая на те ряды, которые, по мнению учащихся техникума, были пустыми. Даже если оставалась чахлая гроздь с одной-двумя ягодами, её полагалось срезать.
В шесть часов рабочего дня мы, естественно, не укладывались. Нормы у нас были или по числу рядов в день, или по заполнению чана.
На краю виноградника стояла телега с волом. В телеге был закреплён огромный чан, куда мы ссыпали виноград из корзин. Хуже всего было, когда требовалось заполнить чан с виноградника, на котором работники совхоза собрали грозди для отправки в магазины на продажу. То есть они срезали самые крупные и большие. А мы шли за ними, подчищая и собирая то, что уйдёт на вино. Получалось, что колупались долго, а результата от нашей работы было не заметно.
Звеньевая ругалась, бригадир прискакивал на коне и тоже ругался, взывая к нашей совести и сознательности, грозил, что нам не заплатят. Задолбали!
Кстати, за месяц работы на табаке мы получили по шестьдесят пять рублей. Часть денег из общей суммы заработанного списали за питание. Часть — за доставку воды. Что-то пошло взаимозачётом за продукты, которые получил техникум. Это я к тому, что стипендия у нас более чем в два раза превысила ту так называемую зарплату.
Не знаю кому как, а мне эти обещанные за виноград деньги погоды вообще не делали. Но приходилось соответствовать и «вести народ за собой».
Воскресенье стало для нас настоящим спасением. После шести дней адского труда под палящим таманским солнцем, когда одежда стояла колом от пыли и пота, совхозное начальство устроило праздник — организованный поход в баню в станице Старотитаровской.
Пока мои парни с криками и уханьем блаженствовали в мыльном пару, я быстро помылся и незаметно выскользнул наружу. Узнав у одной бабы, где медпункт, поспешил к нему.
Для профессора Радченко моё появление стало приятным сюрпризом. Он сильно изменился за эти три месяца. Немного отъелся, загорел на солнце и взгляд стал более уверенным что ли…
Всплеснув руками, он засиял и кинулся обнимать меня.
— Здравствуйте, Георгий Васильевич, — поздоровался я. — Лёнька вам огромный привет передаёт. Он жив-здоров.
— Валентин… Господи, как я рад тебя видеть, — горячо зашептал профессор, крепко сжимая мою руку. — Если бы не ты, гнить бы мне сейчас на вокзале или в пересылке. Паспорт твой… и деньги… они ведь меня буквально два раза спасли. Пока до Старотитаровской добирался, думал, поседею окончательно.
Он опасливо покосился на окно, проверяя, нет ли кого во дворе, и заговорил тише:
— Первый раз меня прижали на вокзале Краснодар-I. Там натурально облава была — патруль линейной милиции и сержант-гбшник шмонали всех, кто хоть каплю на уркагана похож или с вещами подозрительными. Возле касс тормознули. У меня сердце в пятки ушло, Валентин. Протягиваю паспорт. Сержант его даже смотреть не стал. Они специально выискивали тех, у кого его не было.
— А второй раз где? — спросил я, подавшись вперед.
— Второй раз на въезде в Темрюкский район. Там же погранзона рядом, так дорогу перекрыли