Проект «Сфера-82»: Цвет и слой - Станислав Миков

— Поэтому выходной конец может быть общим, а вход разный, — Громов повернул лист к ней и Олегу. — Три цветовые линии, синхронизация, развязка, согласование с переделанным телевизионным шасси — это одна физика. Для «Сферы-80М» — дополнительная приставка с собственным узлом согласования. Для «Сферы-82» нормальное сопряжение с шиной, атрибуты в штатной логике и отдельная строка в таблице под ограниченную графику. Сначала текст, атрибуты и проверяемые границы.

Олег положил линейку поперек листа, обозначая край будущей схемы.

— Мне еще надо понимать, как твоя пробная программа будет к этому обращаться. Если ты завтра скажешь «порт такой-то», я разведу дешифратор под него. Послезавтра ты передумаешь — и я буду резать дорожки ножом. Значит, в таблице нужны не только байты памяти, но и способ обращения: где порт атрибута, где порт выбора режима, где запретные линии, которые заняты связью. И отдельно пометь, что можно менять перемычкой на макете, а что потом должно уйти в печатную плату.

Птицын быстро перенес это на свой лист и впервые вмешался без робости:

— Тогда для проверки цвета программа должна идти не от красивой картинки, а от битов. Сначала пишем ноль — смотрим обычный экран. Потом один бит фона, один бит знака, все восемь вариантов. Потом шахматка, чтобы видно было перепутанные линии.

Громов посмотрел на него уже внимательнее.

— Правильно мыслишь. Еще добавь поле с одинаковыми буквами: скажем, вся строка из «А», потом из «Ж», потом цифры. Знакогенератор отдельно, атрибуты отдельно. Если поплывет форма буквы — виноват не цвет. Если буква нормальная, а фон не тот — смотришь атрибут или дешифрацию. Если на разных знакоместах цвет меняется через одно — ищешь адресную линию. Вот это и есть программно-аппаратное сопряжение, Саша: программа задает железу такие вопросы, на которые железо не может ответить туманно.

Люба поставила кружку на край стола, но листа не коснулась: у нее была привычка не двигать чужие расчеты без спроса.

— И подписи на разъемах, — тихо добавила она. — Не «тот провод, который Олег помнит», а нормальные обозначения. Иначе через месяц придет лаборант менять плату, увидит три одинаковых жгута и выберет самый красивый. Потом вы будете доказывать, что программа виновата.

— Ветрова, ты сейчас оскорбила всю культуру красивых жгутов, — сказал Громов.

— Нет, Женя. Я ее спасаю от тебя.

Олег коротко фыркнул, но спорить не стал. Птицын улыбнулся краем рта и аккуратно дописал рядом с таблицей: «разъемы подписать».

— А если Олег адрес порта потом поменяет? — спросил он. — Я же тогда всю пробную программу переписывать буду?

— Если переписывать всю — значит, плохо написал, — сказал Громов. — В начале текста заведешь отдельный кусок с условными обозначениями. Адрес порта атрибутов, порт выбора режима, маска фона, маска знака. В ассемблере для этого есть нормальные псевдокоманды, не надо размазывать числа по всему листингу. Олег переставил дешифрацию на другой адрес — ты меняешь одну строку и снова транслируешь. Вот так программа и железо договариваются между собой на время макета.

Он постучал карандашом по пустому месту под будущей таблицей.

— И не делай красивых русских надписей. Для проверки хватит латиницы, цифр и нескольких устойчивых знаков. Тебе нужно поймать перепутанный бит, неверный порт или ошибку адресации, а не писать выставочную заставку для журнала. Пробная программа должна быть скучной до неприличия: выводит одно поле, ждет нажатия, выводит следующее. Зато если на пятом поле фон стал не тем, все сразу видят, где искать.

Олег положил перед Птицыным свой лист с тремя строками.

— Вот это и нужно привести в порядок. Режимы, адреса портов, распределение битов атрибута, нижняя оценка памяти и запас. Это внутренняя владимирская работа: за две недели нам нельзя привязать железо к неверному числу. Я буду разводить дешифрацию не по вдохновению, Женя. Мне нужны проверяемые аппаратные режимы на бумаге.

— Будут тебе режимы.

Громов взял два чистых листа бумаги. На одном он крупно, печатными буквами написал: «Стенд локального обмена. Блок статистики. Журнал». На втором: «Видеорежимы. Адресация атрибутов. Нижняя граница».

Он сдвинул оба листа на край стола, прямо перед Птицыным.

— Бумаги перед тобой, Саша, — сказал он. — Сегодня вникаешь в постановку, а завтра, пока мы будем трястись в электричке и устраиваться в Зеленограде, садишься за работу. Дописываешь хвост для стенда локального обмена и гоняешь тесты под запись. Это первое. И второе — сводишь всю эту арифметику по цветам, битам и портам в одну нормальную таблицу. Чтобы Олег мог сверяться с ней при разводке, Люба — при компоновке, а я после возвращения не тратил время на расшифровку, когда сяду писать пробную программу.

Птицын моргнул, переводя недоверчивый взгляд с Громова на листы.

— Я? Таблицу видеорежимов?

— Ты хотел программировать? — Громов поднялся из кресла и потянулся за портфелем. — Добро пожаловать на программный участок. Сделаешь криво — Олег заметит первым, а я узнаю уже в Зеленограде.

Люба хмыкнула.

— Я ему помогу, — бросила она, направляясь к своему рабочему месту. — По крайней мере, прослежу, чтобы он не перепутал выводы на колодке, пока будет опрашивать порты.

Олег удовлетворенно кивнул, спрятал линейку в нагрудный карман рубашки и пошел к своему столу отбирать чертежи для морозовской папки.

Громов вытащил из-под стола тяжелый кожаный портфель. Щелкнули металлические замки. Внутрь отправились папки со спецификациями, командировочные бумаги, черновики предложений для МИЭТа и толстый блокнот с расчетами обмена по шине. Вес картона и бумаги приятно оттягивал руку, придавая грядущей поездке материальную весомость.

Он застегнул куртку, накинул шарф и обернулся у дверей лаборатории. Птицын даже не смотрел в его сторону. Техник уже придвинул к себе клавиатуру, положив листы с задачами поверх старых ведомостей. Он методично, с громким пластиковым стуком, вбивал первые команды ассемблера, чтобы пропустить их через транслятор.

Галетный переключатель массивного измерительного стенда сухо щелкнул, фиксируя выбранный диапазон напряжения. В глубине просторной лаборатории монотонно, на одной низкой ноте, гудел прогревающийся осциллограф; от приборной стойки тянуло едва уловимым запахом нагретой пыли и горячего металла.

Олег сдвинул